найдя одну нежданную родную душу, поэт выслушивает сказание о неприступном замке и обретает вторую

Весь день и вечер Эбенезер с сестрой старались вернуть расположение Билли, но тот, хотя ожесточение как будто прошло, упрямо стоял на своём и, наводя порядок в хижине, буквально игнорировал их присутствие. Неразговорчивость стала не единственной переменой в нём: ночью он избавился от штатского, так сказать, платья и вновь сделался индейцем. Английская одежда сменилась матшиготе и штанами из оленьей шкуры (как у Анны, когда та проснулась, драная рубаха сменилась приличным английским нарядом); двигался он скорее как лесной житель, нежели плантатор; казалось, даже кожа каким-то волшебным образом потемнела, тогда как у Анны буквально осветлилась после тщательного мытья. День выдался трудный, и Эбенезер порадовался наступлению ночи, когда Билли снова удалился в амбар, после чего они с сестрой проговорили часы, лёжа на раздельных топчанах в темноте – совсем как в детстве. Утром индеец запер хижину и дворовые постройки, запряг лошадей и молча повёз всех в Чёрч-Крик. В селение он не въехал, а остановился в четверти мили от постоялого двора.

– Я буду ждать здесь час по солнцу, – объявил Билли, это были его первые слова за два дня. – Оставайтесь с сестрой и пришлите ко мне вашего спутника, если хотите, чтобы заложники выжили.

Напрасно возражал Эбенезер, что он, дескать, обещал Чикамеку вернуться лично; что Анна будет в полной безопасности у миссис Рассекс, если мельник толком не оправился; что послать вместо себя Макэвоя будет выглядеть, да и являться трусостью.

– Одна минута из вашего часа прошла, – заметил Билли и отвернулся; на прощальные слова Анны он не ответил вовсе.

Эбенезер хотел подобраться к селению осторожно на случай, если Гарри Рассекс находится в добром здравии, но по достижении гостиницы увидел Макэвоя и внушительную толпу, собравшуюся на соседнем погосте. Анна прикрылась шалью, чтобы в ней не узнали Девственницу Чёрч-Крика, и они подошли к сборищу.

– Эбен! – крикнул ирландец, когда разглядел. – Господи Иисусе, как здорово, что ты вернулся! Я боялся, что дикарь прикончил тебя за кражу невесты! – Он заметил Анну и, побледнев, прошептал, – Джоан, это ты?

Поэт улыбнулся.

– Поездка, Джон, была богаче на события, чем я думал: его невестой оказалась не Джоан, а моя сестра Анна, которая больше ему не невеста.

– Как это, ради Бога!

– Нет времени объяснять. – Эбенезер глянул на суету у входа в церковь. – Раз ты не прячешься, полагаю, что сэр Гарри ещё прикован к постели.

– Нет, Эбен, уже не прикован, – серьёзно проговорил Макэвой. – Ты как раз поспел на его похороны!

Мельник, сообщил ирландец, так и не пришёл в сознание и скончался в ночь после падения. Истерика миссис Рассекс иссякла, но следом наступила отрешённость вплоть до немоты; не удавалось судить с уверенностью, понимает ли она, что произошло. Генриетта, конечно, была угнетена материнской реакцией, но селяне открыто радовались избавлению от тирана.

– Разделяю их мнение, – с чувством сказала Анна. – Он был животным! Но мне весьма жаль миссис Рассекс и Генриетту, которые были так добры ко мне. Где они сейчас, мистер Макэвой?

Ирландец ответил, что в церкви, там вот-вот начнётся обряд погребения, и предложил всем троим тоже зайти.

– Ты иди, – сказал Эбенезер сестре, – а у нас с тобой, Джон, есть срочное дело: Билли Буль ждёт вон за тем поворотом, чтобы отправиться на остров Бладсворт. Задерживать его нельзя.

Анна ушла, согласная с предложением брата, а поэт сжато, как мог, описал Макэвою ситуацию.

– Остаётся только молиться, чтобы Билли постарался предотвратить войны, – сказал он в конце. – Мы же тем временем должны спасти Бертрана и капитана.

– Да, но что потом, Эбен? Куда мы подадимся оттуда?

– Анна уверяет, будто Генри Берлингейм служит губернатору Николсону, – ответил поэт. – Так это или нет, нам стоит, пожалуй, как можно скорее отправиться в Энн-Эрандел и предупредить губернатора о близком восстании. Дальнейшее не просматривается. – Он замялся, не зная, как преподнести ультиматум Билли, но Макэвой взял дело в свои руки.

– Эбен, пусть лучше пойдёт кто-то один, а другой будет здесь. Вчера пришёл слух, будто по Заливу идёт знаменитый пират по имени не то Эври, не то Эвери и запасается по пути провизией. Он вряд ли настолько удалится от открытого моря, но народ вооружился, и дамам может понадобиться защита. Тебе же хочется быть при сестре, правда?

– Ах, Джон…

– Нет, ни слова больше! Ты знаешь, Эбен, как меня обременяет долг перед тобой, позволь вернуть хоть малую толику.

Поэт вздохнул и признал, что находится не в том положении, чтобы возражать, поскольку Билли, похоже, на него озлился. Он пообещал присмотреть за Генриеттой и поклялся привести на остров Бладсворт мэрилендское ополчение, если через четыре дня заложники не прибудут в целости и сохранности. Макэвой решил отправиться безотлагательно; Эбенезер, полнясь дурными предчувствиями, довёл его до фургона, проводил и вернулся на погост.

Несмотря на возбуждение селян, для близнецов следующие дни выдались счастливыми и почти безмятежными. Пиратская угроза, основанная на сообщении губернатора Николсона, что в водах Мэриленда были замечены корабль «Долговязого Бена» Эвери[385] «Причуда» и бригантина капитана Дэя[386] «Иосия», оказалась скрытым благом. Во-первых, из-за слуха о фуражирующих приватирах местные жители большую часть времени сидели по домам, и это вкупе с отвлечением на смерть Гарри Рассекса уберегало Анну от бесконечного смущения; по той же причине Эбенезеру не было нужды ни выдавать себя за сэра Бенджамина Оливера, ни раскрывать подлинную личность. Во-вторых, Генриетта, глубоко расстроенная известием об опасной миссии Макэвоя, очень обрадовалась, когда вновь увидела «мисс Бромли», и вскоре крепко с ней подружилась. Однако, хотя Анна и Мэри Мангаммори (тоже гостившая в доме) отлично поладили, миссис Рассекс будто сильно тяготилась присутствием близнецов; Эбенезер подозревал, что она вообще не пустила бы их на порог, если бы остальные женщины не настояли на мужской защите.

Вдова мельника вела себя странно и противоречиво: в их обществе была сдержанна и даже слегка враждебна, но стоило близнецам выйти из дома, как она начинала волноваться за них и явно испытывала облегчение, когда те возвращались, не пострадав от пиратов. Первоначальное опасение Эбенезера, будто мельничиха не жалует его из-за падения мужа, не особо подтверждалось; миссис Рассекс принимала знаки сочувствия в связи с утратой, но охотно признавала, что всем замешанным, включая её саму, без Гарри гораздо лучше, и твердила, что в его гибели не повинны ни Эбенезер, ни Макэвой. С другой стороны, она едва ли не с раздражением внимала рассказам поэта о его скитаниях, начиная с минувшего апреля, и однажды, когда тот выражал