баклажанов, – беспечно заявила Анна, – если она оказывает то действие, которое ты упомянул, то Генри Берлингейму известно о ней не больше, чем Билли. – Она тотчас осознала свой промах и зарделась.

– Да, это ясно, – быстро добавил Эбенезер, – иначе он к этому времени уже обзавёлся бы женой и детьми, разве нет?

Однако было видно, что Билли уловил скрытый смысл реплики Анны. Он ничего не сказал – начать с того, что поэт нарочно не дал ему возможности – но впал в задумчивость, даже в печаль. Эбенезер не меньше сестры пожалел о промахе, поскольку почуял, что тот заранее навредил призыву, с которым он был готов обратиться. Тем не менее поэт заговорил живо, как ни в чём не бывало, разве что по возможности избегая упоминаний Берлингейма.

– Таково моё положение, – объявил он, – в точности, как вы сказали: если за тридцать дней – теперь уже меньше – я не доставлю к Чикамеку его сына, то несчастных Бертрана и капитана Кейрна расчленят и сожгут у столба, как и меня, ибо я поклялся вернуться, если потерплю неудачу, и собираюсь сдержать слово.

– Я больше не Ахатчвуп, – буркнул Билли. – Если бы хотел наследовать отцу, то не покинул бы его. Не вижу ничего доброго и в том, чтобы обменять жизни ваших друзей на жизни всех белых в Провинции.

– Война начнётся в любом случае, – упёрся Эбенезер, – только Чикамек не сможет её вести. Я не намерен приводить к нему хорошего генерала, но хочу предотвратить саму войну.

На это Билли ещё пасмурнее ответил, что пусть он дезертир, но не опустится до предательства своего народа.

– Речь не о предательстве, – возразил поэт, ничуть не довольный оборотом, который принимали дела. – Мой план – не предать Ахатчвупов, а спасти их…

Индеец ощерился.

– Думаете, ваше убогое ополчение – достойный противник для Куассапелага и Дрепакки? Скальп губернатора повиснет на коньке отцовской крыши к лету!

– Пожалуйста, сэр, выслушайте! Если Дрепакка заключит договор с мсье Кастином и Голыми Индейцами, то англичан выгонят из Америки, а после не составит труда прогнать и французов, я это признаю. Но ратую вовсе не за англичан, а за человечество, за Цивилизацию против Бездны дикарства. Только подумайте, сэр: на построение того, что вы приобрели меньше, чем за полмесяца, потребовалось больше двух тысяч лет; напиток отменный, правда? Но смесь, из которой его выкурили – это две дюжины столетий труда и страданий! Неужели вы напьётесь вдоволь и выбросите склянку, когда ваш народ мучит такая жажда?! Я признаю́, что англичане обошлись с вами дурно, но выставить их означает выгнать во тьму самих себя.

Билли не ответил.

– Хорошо, вот мой план, – смиренно произнёс Эбенезер. – Находясь в селении вашего отца, я обратил внимание на серьёзное соперничество между Куассапелагом и Дрепаккой; Чикамека они считают всего-навсего, так сказать, ценной декоративной фигурой и соперничают друг с другом за верховенство в триумвирате. Но факт в том, что ни один не годится в единоличные императоры, вы согласны? Куассапелагу верны индейцы, но ему, при всех достоинствах, недостаёт смекалки и дипломатии; Дрепакка – потрясающий малый, но ему пока не хватает сил…

– Вы зоркий наблюдатель, – признал Билли. – Им повезло, что Тайак Чикамек стар, он умён и у него много сторонников.

– Именно! – воскликнул поэт. – Но он действительно стар, и в этом наш выигрыш! Вы – его сын, наследник его гения и влияния; если он отречётся в вашу пользу, то вам не составит труда стравить Куассапелага и Дрепакку. Вы единственный из троих, кто может править в одиночку. Клянусь верой, Билли, какое благо вы могли бы принести своему народу! Власть начать войну всё равно останется при вас, но при ясном публичном её проявлении любой здравомыслящий губернатор прекратит угнетать ваших людей; насилие уступит честным переговорам, и наши народы позаимствуют лучшее из культур друг друга…

– Почему вы не обращаетесь с этим к вашему доброму приятелю Берлингейму? – перебил его Билли. – Наверное, ваша сестра изыскала бы тонкие способы его убедить.

– Ах, милый Билли! – вскричала Анна. – У меня ещё не было случая объяснить…

– Я к нему обращусь, – вмешался Эбенезер, – но не с тем, чтобы Генри отправился к Чикамеку. Во-первых, он воспитан как англичанин и выглядит соответственно – он чужак для вашего народа и никогда не завоюет доверия; во-вторых, он близок с губернатором Николсоном и имеет огромное влияние в провинциях – в Энн-Эранделе он принесёт больше пользы, чем на острове Бладсворт. – Поэт напрягся в отчаянном поиске дополнительных доводов. – Святая кровь, Билли, вы не обязаны жить там всегда! Ваше положение укрепится, Ахатчвупам не понадобится прятаться, и вы сможете с тем же успехом править отсюда и жить, как живёте сейчас. Что касается Анны, то она уже заявила…

– Довольно, – скомандовал Билли и поднялся со скамьи. – Дом принадлежит Харви Рассексу, а не мне; женщина же, как я понимаю, принадлежит моему брату.

– Будет тебе! – возопила Анна. – Я тебя не покину!

– Тогда ступай за мной в селение Чикамека, – холодно сказал тот. – Ахатчвупские женщины разорвут тебя на куски. – Он отвесил поклон Эбенезеру. – Поздравляю вас, сэр, с достижением обеих целей: теперь ваша сестра понимает, что она не индианка, а я – что не англичанин. Я вернусь на остров Бладсворт в ближайшие дни.

Анна ударилась в слёзы.

– Нет, если ты больше не англичанин, то должен признать меня законной женой!

– На этот счёт, мисс Кук, кодекс Ахатчвупов высказывается вполне ясно: Тайак может взять сколько угодно чужеземных сожительниц, но кровь его жены должна быть чистой. Доброй ночи.

Эбенезер принялся уговаривать Билли остаться, но он (теперь потребовавший, чтобы его называли Кохункоупретсом) был твёрд.

– Рассвет уже близок, и нам нужно поспать, – произнёс индеец. – Я проведу день за приведением собственности моего друга в порядок, завтра мы вернёмся в Чёрч-Крик, а оттуда – на остров Бладсворт.

Запретив Анне следовать за ним, он покинул хижину, в ответ на что женщина зашлась в рыданиях, проклиная себя за оплошность. Эбенезер пребывал в смешанных чувствах: с одной стороны, он искренне сожалел, что гордость Билли была так уязвлена, и боялся, как бы его замысел не дал в связи с этим осечку; однако эти соображения превосходила радость от обнаружения и, в известном смысле, спасения сестры, а также от успеха, как ему представлялось, миссии по вызволению спутников. Утешить Анну было нелегко, но брату пришла на подмогу их взаимная усталость; казалось, успокаивающая беседа длилась часы, но вот слёзы кончились, и, когда чуть забрезжил серый рассвет, сестра уснула на скамье.

Глава 17. Уже