с ещё колотящимся сердцем подкрался сзади и схватил его под мышки. Слуга был стар и хрупок, а его хозяин – средних лет и крепок… Хотя отверстие было не слишком широко, Сесиль вскоре протиснул в него лакея, и голова Альфреда разбилась всмятку о находившийся внизу свежий кирпичный уступ.

«Он упал», – в скором времени объявил домашним мсье Эдуар, и никто не задавал вопросов. Той ночью хозяин распорядился перенести свою постель на чердак под стропила, где, несмотря на скверную вентиляцию, успокоился довольный подле огромных тёсаных опор. Внизу почивали домочадцы, единственную дверь заперли на двойные засовы. Жак, новый лакей, заверил хозяина в полной неуязвимости его дома, и Сесиль крепко заснул.

Генриетта проговорила последнюю фразу с закрытыми глазами и сардонически глухо. Последовала пауза, Анна воскликнула:

– Это конец, Генриетта?

Девушка прикинулась удивлённой.

– Ну, разумеется! То есть на этом кончается сказание – а разве сам Гомер мог бы что-то сюда добавить?! Что до истории, то она довольно занятна, но в ней события пошли по нисходящей. Замок вскорости сгорел дотла, а с ним – мои дед и бабка. Maman спас Жак, который, как поговаривали, и устроил пожар; он воспитывал её в своём доме, пока она не вышла за Рара, и притворялся её дядей до самой смерти. Вряд ли замок простоял бы дольше, верно?

Тройка слушателей воздала должное и самой истории, и тому, как преподнесла её Генриетта; Эбенезер был особенно тронут сочетанием в ней живости, красоты и ума, а среди чувств своих с удивлением обнаружил некоторую зависть к Макэвою.

– Сказка рассказана отменно, – молвил он, – и с изящным намёком, как у Эзопа. Отворяй ворота и запускай пиратов! – Генриетта напомнила ему про обещание превзойти её, и тон поэта стал сердечно-серьёзным. – Эта задача мне в радость, ибо приблизит вас к нам с Анной больше, чем даже дружба.

– Боже, тогда выкладывайте!

Сестра поэта тоже воззрилась на него удивлённо.

– Оборот столь счастливый и редкий, что кости Случая так прежде не падали, – заявил Эбенезер. – Ваша мать, Генриетта – та самая, кого наш отец однажды спас от утопления в Чоптанке! Она… она была нашей кормилицей после того, как матушка скончалась, произведя на свет меня, и до того, как не умерло её собственное дитя – иными словами, до четвёртого года нашей жизни, когда отец увёз нас обратно в Англию. Всё это время миссис Рассекс была нам будто родная мать! – Он закончил откровение со слезами на глазах.

– Господь Всемогущий! – прошептала Мэри. – Это правда?

Анна и Генриетта всплеснули руками и потрясённо уставились друг на дружку.

Эбенезер кивнул.

– Да, правда, и проливает, возможно, свет на переменчивое отношение к нам хозяйки сего дома. Отец поведал мне историю перед самым моим отъездом: дядя Роксанны – то есть этот подлец Жак – был, верно, того же склада, что сэр Гарри, поскольку стерёг её так же, как стерегли Генриетту; а когда Природа, как заведено, просочилась сквозь заслон, он выставил Роксанну на улицу голодать. – Эбенезер вкратце передал рассказ Эндрю о спасении и необычных условиях служения миссис Рассекс. – После кончины матушки ходили кое-какие лживые злые сплетни о том, что наша кормилица стала его любовницей, – заключил поэт. – Он уехал из Кук-Пойнта в Лондон отчасти с тем, чтобы показать лживость наветов. Помню, отец говорил, что «дядя» Роксанны пришёл к нему с извинениями и молил о её возвращении – Якобы, Жак подыскал ей хорошую партию.

Генриетта скривилась:

– Рара?!

Мэри покачала головой и вздохнула.

– Да, – подтвердил поэт. – Очевидно, он задолжал Гарри Рассексу и понадеялся таким образом рассчитаться. Роксанне, конечно, не следовало соглашаться, но недавно она мне поведала, что прониклась ненавистью ко всем мужчинам и вышла за сэра Гарри, дабы умертвить своё естество и поощрить это чувство. Ваша матушка была очень привязана к нам с Анной. Я осмелюсь сказать, что она ощущала себя брошенной, в том смысле…

– Во всех смыслах. – Голос миссис Рассекс донёсся с лестницы, а за ним появилась и сама леди.

Эбенезер быстро встал и извинился за неосторожные речи.

– Вы ни в чём не виноваты, – заключила она, глядя мимо него на дочь. – Это ты, негодница Генриетта, выносишь сор из избы…

Миссис Рассекс не договорила, так как девушка в слезах бросилась обнимать её и просить прощения, однако было ясно, что чувства дочери вызваны не раскаянием в каком-то прегрешении, а сочувствием и любовью, разогретыми услышанным. Мать поцеловала её в лоб и впервые со страстью, но и болезненно, взглянула на близнецов. Ей удавалось обуздывать себя, пока Анна не растрогалась и не подалась её обнять – тогда миссис Рассекс вскричала: «Милые детки!» – и разразилась слезами.

За этим последовал такой хоровой плач, что несколько минут на мельнице не было слышно никаких иных звуков. Все обнимались со всеми в духе, который выразил, подытоживая, Эбенезер – первым заговоривший, когда пик наводнения был позади, и присутствующие захлюпали носами вразнобой.

– Sunt lacrimae rerum[399], – изрёк поэт, утирая глаза.

Однако сюрпризы дня не кончились. Только миссис Рассекс ненадолго утолила голод по объятиям близнецов и попросила прощения за былую отчуждённость – воздержавшись, впрочем, равно как и Эбенезер, от упоминания своей невинной попытки соблазнить его, а также соблазнения её самой предполагаемым любовником Анны Берлингеймом, каждой из которых достало бы для объяснения её расстройства – она присоединилась к остальным за чайным столиком и обратилась к поэту:

– Ты сдержал слово, Эбен, затмил постскриптумом рассказ Генриетты (Боже, как же возможно, чтобы мои детки так выросли! И каких только мучений не выпало на их долю!), но мне сдаётся, я всё-таки сумею вернуть приз теперь уже своим постскриптумом. Начнём с того, что «лживые злые сплетни» о нас с вашим отцом – а то были действительно сплетни, и злые, но лжи в них не примешано. После кончины бедной Энн – это их мать, Генриетта – мы с Эндрю три года её оплакивали, но на четвёртый – верой клянусь, что любила его тогда и тщетно намекала на помолвку! – на четвёртый я правда стала его любовницей. Молю меня за это простить!

Близнецы обняли её вновь и заверили, что прощать нечего.

– Напротив, – сурово заметил Эбенезер, – в прощении нуждается отец. Теперь мне ясно, что вы имели в виду, сказав, будто были брошены во всех смыслах.

– Нет, – ответила миссис Рассекс, – это ещё не всё. – Она болезненно подняла взгляд на Мэри, в лице которой напряжённая задумчивость вдруг сменилась пониманием.

– Ах, Господи, Рокси!

Вдова кивнула.

– Ты угадала, дорогая. – Она шмыгнула носом, взяла через стол Генриетту за