– тебя, – ответил за приятеля Кольша. – У Ваньши отец охотник. Все повадки лисьи знает. И его научил.

– И ничего я не боюсь. Просто вместе веселее!

– А твоя мамка, Пашка, – хорошая учителка! – сказал Кольша. – Строгая, и на уроках у нее интересно. Она мне даже четверку поставила. У меня память хорошая. Я стих на уроке рассказал: «Однажды в студеную зимнюю пору…» Про мужичка с ноготком.

– С ноготок, – поправил его Пашка. – Он маленький, этот мальчик, о котором писал Некрасов. Вот и называет его – «Мужичок с ноготок».

– Я так и говорю. Просто перепутал. А на немецком пока помалкиваю.

– А ты чего в школу не ходишь? – спросил Пашка у Ваньши.

– Мамка не пускает! – вздохнул тот и прибавил: – С соседкой надо зерном поделиться за то, что с братом и сестрой посидела.

Он вытащил из кармана небольшой холщовый мешочек, в который все трое отсыпали по нескольку горстей ржи.

В отличие от Кольши, у которого были две сестры – одна чуть старше, другая немного младше его – и бабушка, помогавшая по хозяйству, Ваньша не мог себе позволить просто так прогуляться до ближайшего поля. Он пошел на промысел только потому, что дома почти ничего съестного не осталось.

27

Домой Пашка возвращался как на крыльях: шутка ли – столько зерна! Он чувствовал себя мужчиной, настоящим добытчиком!

Глафира Сергеевна в то время была в курятнике.

– Бабуль, посмотри, что я принес! – Он раскрыл мешок и показал ей зерно.

Реакция бабушки стала для Пашки полной неожиданностью:

– Ты что наделал-то? Какой злодей тебя надоумил? – Она с ужасом смотрела на внука.

– Это мы с Кольшей и Ваньшей… – пролепетал внук.

– Где вы его взяли?! Марфа Овсянникова давеча рассказывала, что в селе поворовывать начали. Вы что это, у детдомовских научились?

– Да что ты! Мы у хомяков!

Глафира Сергеевна пыталась уразуметь, о чем говорит внук, и никак не могла:

– Пошли в избу, расскажешь все честь по чести! У каких таких хомяков?

Пашка никогда не слышал, чтобы бабушка так хохотала. Смеялась и не могла остановиться. Услышав ее смех, Матрос сначала выгнул спину дугой, а потом спрятался под лавку.

Стукнула входная дверь, и на пороге появился дед Иван.

Он с удивлением смотрел то на жену, то на внука, то на мешок и никак не мог понять, чем вызвано такое веселье.

– А я думаю: у каких хомяков? – хохотала баба Глаша. – Ну, уморил, Пашка!

Она вытерла слезы, которые выступили на глазах от смеха, выпила воды.

– Пошто смеемся? – спросил дед.

– Сейчас, Ваня, подожди! Дай отдышаться… Ну, Пашка! С тобой на самом деле помрешь – не от страха, так от хохота! – Она высморкалась. – Вот смотри, Ваня, сколько внук ржи у хомяков схомячил. – Она кивнула на мешок. – Ну спасибо тебе, внучок! Нам с дедом за это зерно недели две-три в колхозе вдвоем работать! Да еще когда его получим! А тут на тебе! Шутка ли! Намелю муки – есть у нас ручная меленка – напеку блинов. И закатим пир на весь мир!

– …Да, Пашка!.. Хоть и слышал я про такое, но своими глазами в первый раз увидеть довелось, – подвел итог подвигам внука дед.

28

Бабушка сдержала свое обещание. Часть зерна в тот же день перемололи в муку грубого помола. Пашка лично крутил ручку «меленки». Блины получились – просто объедение.

– Пойди, внучок, отнеси Бояковым. Будет им чем повечерять. Если бы Ваньша тебя не надоумил, где бы нам было столько зерна взять? Помнишь, где живут?

– Помню!

* * *

Вечером Пашка пришел к Бояковым.

– Вот спасибо! – обрадовалась Валентина, Ваньшина мать, принимая тарелку с угощением. – А мне некогда с блинами возиться. Утром кашу сварила, оставила ее в печке доходить – и бегом на ферму, коров доить.

Из горницы вышел Ваньша со спящей двухлетней сестренкой на руках – Фросей. Кивнул приятелю. За ним следом в одной рубашонке выбежал братик лет четырех – Петьша. Он встал на цыпочки и потянулся к тарелке с блинами.

– Куда лезешь? – Мать шлепнула его по руке.

Малыш захныкал.

– Сейчас самовар вскипячу – тогда и дам по блинку. Паша, садись к столу.

Она прошлась по столешнице тряпкой, сметая сор.

Пашка осмотрелся. Изба Бояковых была почти такая же, как у его деда и бабушки, – пятистенок. Только поновее. На столе чадила коптилка – железная плошка, в которую был налит какой-то жир; в нем плавал фитиль из обычной тряпочки. Света от коптилки было маловато, а вот копоти и чада – много.

Пашка обратил внимание на стол – с резными ножками.

– Какой у вас стол красивый! – Он провел ладонью по узору.

– Это Степан перед войной у мастера в Уксянке заказывал. – Ваньшина мать задумалась. – Знаешь, как мы до войны жили! Лучше всех в селе.

Валентина поставила самовар к печи, трубу сунула в круглое отверстие в печи – самоварник. Тяга была хорошая, и вода в медном чреве очень скоро зашумела. Топила самовар она сосновыми шишками.

– Теть Валь, а почему вы Ваньшу в школу не пускаете?

– Нажаловался уже! – Мать укоризненно посмотрела на сына.

Тот отвел глаза.

– Ничего он не жаловался, – заступился за приятеля Пашка, – это я его спросил, когда мы за зерном ходили.

– Паша! – Женщина устало опустилась на лавку. – Ну какая теперь школа? А младших я на кого оставлю? Отец воюет. Бабушка у нас была, да померла прошлым летом. А у меня утром – дойка, днем – дойка и вечером – дойка. А еще коров покормить надо и убрать у них в стойлах. И вот так день за днем!

– А как же учеба? Что он, быкам хвосты крутить будет – без образования?

– Мал ты еще, Паша, чтобы поучать меня. – Валентина встала, заварила чай из сушеных смородиновых листьев. – Знаю я, что Ваньке учиться надо. Да ничего не могу поделать. Вон у соседки, Агафьи, пока она была на ферме, девчонка ее старшая с подружками гулять убежала. Вертихвостка. А сынок ее, Васятка, – годика три ему всего было – проснулся, глядь – никого нет. Испужался и выбежал в одной рубашонке босиком на снег. Сколь он так бегал, никто не знает. И на печке его отогревали, и растирали… – Она махнула рукой, всхлипнула, вытерла глаза. – Без толку. Заболел и помер мальчонка.

Помолчали.

Пашка был потрясен этим рассказом. Он живо представил себе, как бегал маленький Васятка в поисках мамы или старшей сестры, и ему стало жутко.

Валентина провела ладонью по лицу, как бы приходя в себя, стала разливать чай по чашкам.