class="p">— Как продвигается обновление личных дел? — приветствует меня у двери Мелани перед нашей следующей встречей.

Я смотрю на нее, не в силах придумать внятный ответ. Сейчас это последнее, о чем я думаю. Осознав, что сказать мне нечего, я издаю неопределенный звук, который можно истолковать как угодно.

— Похоже на то, — отвечает она, прежде чем выключает свет и запускает слайд-шоу.

Следующие полтора часа тянутся мучительно медленно. Я киваю, когда кто-то делает паузу, издаю задумчивые звуки, когда задают вопросы. Ничего по-настоящему полезного я не говорю и, кажется, никто этого не замечает.

А кто вообще проверяет эти камеры?

Я грызу ногти несколько минут, даже наполовину не убедив себя. Я вспоминаю, как несколько месяцев назад из офиса вдруг пропали мониторы, тогда они поднимали записи с лифтов, чтобы найти виновного.

Где-то глубоко внутри я знала, что к этому все и шло. Я была такой глупой, такой безрассудной. Мне не стоило поддаваться всему, что я чувствовала к Кхенту. Это никогда не могло быть сплошь цветами и солнечным светом. Мне не следовало даже надеяться, что так будет.

Если я проберусь обратно в лифт и разобью камеру степлером — это все исчезнет?

Я обдумываю эту мысль несколько минут. Какой бы очищающей эта мысль ни казалась, это не сработает. Записи, скорее всего, хранятся в службе безопасности.

Я размышляю дальше, и каждая зачеркнутая недоделанная идея все глубже погружает меня в уныние.

— …и из лифта…

— Что? — резко обрываю я, так быстро поворачивая голову к коллегам, что очки сползают на нос.

Они смотрят на меня с удивлением.

— Я сказал — письмо от системного администратора, — повторяет для меня Билл. В его старческом голосе слышится скрипучая нотка беспокойства.

— А, — слабо говорю я, понимая, что ослышалась.

Коллеги переглядываются и мысленно списывают это со счетов. Разговор ненадолго замирает, прежде чем снова входит в нормальный ритм. Я просто стараюсь пережить совещание, не выглядя так, как будто пытаюсь спрятаться за блокнотом.

Когда все заканчивается, я снова прячусь в тишине своего кабинета, падая в кресло так резко, что очки с грохотом ударяются о стол.

Я вздыхаю и вдавливаю основания ладоней в глаза, наверняка размазывая макияж.

Я ничего не могу с этим поделать.

Кто-нибудь увидит эти записи. Кто-нибудь увидит, как мы с Кхентом крайне неподобающим образом использовали имущество компании. Кто-то оформит отчет, и нас обоих отправят в отдел по работе с монстрами.

Может, не сегодня. Может, не завтра и даже не на этой неделе. Но рано или поздно кто-нибудь проверит эти записи.

Стоило ли оно того? Постоянно оглядываться через плечо? В ожидании того момента, когда эти отношения подведут меня и приведут к профессиональному краху? Запись с камеры наблюдения в лифте или что-то еще, это должно было случиться. Я уже была в такой ситуации, я знаю, как это бывает.

Я заменяема. Все сотрудники заменяемы.

Работая в отделе кадров, ты понимаешь это лучше, чем кто-либо. Нет более быстрого способа устранить риски ответственности, чем уволить сотрудника при первом тревожном сигнале.

И снова отвечать придется мне.

Я закрываю глаза и массирую виски, зарывая пальцы в беспорядок своих волос. Отдел кадров тогда мне не помог, сомневаюсь, что отдел по работе с монстрами поможет сейчас.

Я не собираюсь сидеть и ждать, пока меня уволят.

Мой ноутбук издает звуковой сигнал. Еще вчера шум уведомления о сообщении, который заставлял мое сердце бешено колотиться, теперь ощущается как небольшая трещина в груди.

Я поворачиваюсь к компьютеру как-то вяло и одновременно в панике.

Несколько минут ерзаю, мучительно разглядывая клавиши, и наконец отправляю одно короткое письмо: «В лифте была камера».

Мое внимание рассеяно, я медленно разбираюсь с бумагами, не позволяя себе постоянно обновлять свой почтовый ящик, как мне хочется. Мне нужно получить от него весточку, даже если это причиняет боль.

Я сдаюсь через десять минут.

Ответ Кхента уже там — легкий, беззаботный, будто он не понимает, что это значит:

«Если тебя это беспокоит, я могу заглянуть в комнату охраны. Уверен, в их системе давно пора провести проверку».

Когда я читаю это, в моем сердце появляется новая трещина, возникает желание последовать за этим проблеском надежды и поверить ему, что все так просто, это так легко.

Но если не лифт, то будет что-то другое. Подсобка, парковка, мой кабинет, когда кто-то зайдет оставить отчет. Пока мы вместе, мы будем находить новые способы «осквернять» офисную собственность. Рано или поздно мы оступимся так, что пути назад уже не будет и все станет точно так же, как с Джеймсом. Снова.

Я думала, что знаю, что такое разбитое сердце, но это значит, что я открываю в себе новые грани, о существовании которых и не подозревала. Они беззащитны и чувствительны к боли. Я прикусываю нижнюю губу и стучу по клавишам, печатая ответ.

«Дело не только в камере. Этого больше не должно случиться».

Каждое короткое сообщение — это все, что я могу из себя выдавить, хотя этого недостаточно, чтобы довести дело до конца.

Я сравниваю знакомое чувство разбитого сердца с менее известным чувством, когда разбиваешь чье-то сердце. Не думаю, что мне действительно приходилось делать это раньше.

Я ненавижу себя за то, что позволила всему зайти так далеко. Не только из-за собственных чувств, но и за то, как вплелась в жизнь Кхента. Мне кажется, будто я дала ему ложную надежду, позволив себе поддаться лихорадке. Если бы я просто держалась от него подальше, с его сердцем никогда бы не шутили, он, возможно, нашел бы подходящую пару в ком-то другом, в ком-то, кто более достоин его.

Возможно, он бы вообще не поверил, что между нами может быть нечто особенное из-за этой связи.

Во мне никогда не было способности верить в нечто настолько искреннее и уязвимое. Впрочем, все к этому и шло с самого начала. Это никогда не сработаало бы.

Я оглядываю кабинет: взгляд скользит от теста по фишинговой безопасности к чекам из спа и маленькой бутылочке масла, которую я принесла домой в тот день.

Все, что я собираюсь положить в коробку, чтобы потом забыть.

Снова пиликает уведомление. Еще одно сообщение от Кхента. Я почти слышу, как он это говорит, с тихим удивлением в голосе:

«Больше не будем ездить в одном лифте?»

То, что я собираюсь сделать — трусость. Я куда более уважительно прощалась с мужчинами, которые относились ко мне куда хуже, чем Кхент. Обычно я делала это лично, но в наших обстоятельствах это невозможно. Я никогда