С. Суворину, 26 июня 1894 г.)

* * *

Как-то лет 10 назад я занимался спиритизмом, и вызванный мною Тургенев ответил мне: «Жизнь твоя близится к закату». И в самом деле мне теперь так сильно хочется всякой всячины, как будто наступили заговены. Так бы, кажется, всё съел: и степь, и заграницу, и хороший роман… И какая-то сила, точно предчувствие, торопит, чтобы я спешил. А может быть, и не предчувствие, а просто жаль, что жизнь течет так однообразно и вяло. Протест души, так сказать.

(А. С. Суворину, 11 июля 1894 г.)

* * *

Иногда бывает: идешь мимо буфета III класса, видишь холодную, давно жаренную рыбу и равнодушно думаешь: кому нужна эта неаппетитная рыба? Между тем, несомненно, рыба эта нужна и ее едят, и есть люди, которые находят ее вкусной. <..> Для этой публики Толстой и Тургенев слишком роскошны, аристократичны, немножко чужды и неудобоваримы. Публика, которая с наслаждением ест солонину с хреном и не признает артишоков и спаржи.

(А. С. Суворину, 15 августа 1894 г.)

* * *

Бульварные <писатели. – Сост.> грешат вместе со своей публикой, а буржуазные лицемерят с ней вместе и льстят ее узенькой добродетели.

(Там же)

* * *

За границей пиво удивительное. Кажется, будь такое пиво в России, я спился бы.

(М. П. Чеховой, 29 сентября 1894 г.)

* * *

Заграница удивительно бодрит.

(В. А. Гольцеву, 6 октября 1894 г.)

* * *

Русского человека всегда больше интересовала иностранная политика, чем своя русская, и, прислушиваясь к разговорам, видишь теперь, до какой степени наивен и суеверен русский интеллигент и как мало у него знаний.

(А. С. Суворину, 5 декабря 1894 г.)

* * *

Надоело всё одно и то же, хочется про чертей писать, про страшных, вулканических женщин, про колдунов – но увы! – требуют благонамеренных повестей и рассказов из жизни Иванов Гаврилычей и их супруг.

(Е. М. Шавровой, 11 декабря 1894 г.)

* * *

Из моего рассказа цензура выкинула строки, относящиеся к религии. Ведь «Русская мысль» посылает свои статьи в предварительную цензуру. Это отнимает всякую охоту писать свободно; пишешь и всё чувствуешь кость поперек горла.

(А. С. Суворину, 19 января 1895 г.)

* * *

Пейзаж невозможно писать без пафоса, без восторга, а восторг невозможен, когда человек обожрался. Если бы я был художником-пейзажистом, то вел бы жизнь почти аскетическую: употреблял бы раз в год и ел бы раз в день.

(Там же)

* * *

И почему не оказать протекции, если это полезно и притом не оскорбит и не обидит? Протекция лишь тогда гадка, когда она идет рядом с несправедливостью.

(Ал. П. Чехову, 19 января 1895 г.)

* * *

В своей жизни я был приказчиком, а не хозяином, и судьба меня мало баловала.

(А. С. Суворину, 21 февраля 1895 г.)

* * *

Литературе я обязан счастливейшими днями моей жизни и лучшими симпатиями.

(Там же)

* * *

Ненавижу какие-либо обязательства. Впрочем, без них не обойтись. Трудно прожить так, чтобы не брать авансов и не давать обещаний.

(А. С. Суворину, 19 февраля 1895 г.)

* * *

С таким философом, как Нитче, я хотел бы встретиться где-нибудь в вагоне или на пароходе и проговорить с ним целую ночь. Философию его, впрочем, я считаю недолговечной. Она не столь убедительна, сколь бравурна.

(А. С. Суворину, 25 февраля 1895 г.)

* * *

О, в природе очень мало такого, что не было бы вредно и не передавалось по наследству. Даже дышать вредно.

(Е. М. Шавровой-Юст, 28 февраля 1895 г.)

* * *

«Нашего нервного века» я не признаю, так как во все века человечество было нервно. Кто боится нервности, тот пусть обратится в осетра или в корюшку; если осетр сделает глупость или подлость, то лишь одну: попадется на крючок, а потом в селянку с расстегаем.

(Там же)

* * *

Стихи не моя область, их я никогда не писал, мой мозг отказывается удерживать их в памяти, и их, точно так же, как музыку, я только чувствую, но сказать определенно, почему я испытываю наслаждение или скуку, я не могу.

(А. В. Жиркевичу, 10 марта 1895 г.)

* * *

Воздух родины самый здоровый воздух.

(Г. М. Чехову, 21 марта 1895 г.)

* * *

Извольте, я женюсь, если Вы хотите этого. Но мои условия: всё должно быть, как было до этого, то есть она должна жить в Москве, а я в деревне, и я буду к ней ездить. Счастье же, которое продолжается изо дня в день, от утра до утра, – я не выдержу. <..> Я обещаю быть великолепным мужем, но дайте мне такую жену, которая, как луна, являлась бы на моем небе не каждый день. NB: оттого, что я женюсь, писать я не стану лучше.

(А. С. Суворину, 23 марта 1895 г.)

* * *

Успех в хозяйстве, даже маленький, в России дается ценою жестокой борьбы с природой, а для борьбы мало одного желания, нужны силы телесные и закал, нужны традиции…

(А. С. Суворину, 30 марта 1895 г.)

* * *

Советовать барышням заниматься сельским хозяйством – это всё равно что советовать им: будьте медведями и гните дуги.

(Там же)

* * *

…По-моему, описания природы тогда лишь уместны и не портят дела, когда они кстати, когда они помогают Вам сообщить читателю то или другое настроение, как музыка в мелодекламации.

(А. В. Жиркевичу, 2 апреля 1895 г.)

* * *

Теперь уж только одни дамы пишут «афиша гласила», «лицо, обрамленное волосами»…

(Там же)

* * *

Буржуазия очень любит так называемые «положительные» типы и романы с благополучными концами, так как они успокаивают ее на мысли, что можно и капитал наживать, и невинность соблюдать, быть зверем и в то же время счастливым.

(А. С. Суворину, 13 апреля 1895 г.)

* * *

Вообще, протекция штука неприятная, и я охотнее