сентября 1891 г.)

* * *

И ничего я теперь так не желаю, как выиграть 200 тысяч, потому что ничего так не люблю, как личную свободу.

(А. С. Суворину, 16 октября 1891 г.)

* * *

Сытость, как и всякая сила, всегда содержит в себе некоторую долю наглости, и эта доля выражается прежде всего в том, что сытый учит голодного.

(А. С. Суворину, 20 октября 1891 г.)

* * *

Каждую ночь просыпаюсь и читаю «Войну и мир». Читаешь с таким любопытством и с таким наивным удивлением, как будто раньше не читал. Замечательно хорошо. Только не люблю тех мест, где Наполеон. Как Наполеон, так сейчас и натяжки, и всякие фокусы, чтобы доказать, что он глупее, чем был на самом деле.

(А. С. Суворину, 25 октября 1891 г.)

* * *

Рассказы вообще тем хороши, что над ними можно сидеть с пером целые дни и не замечать, как идет время, и в то же время чувствовать нечто вроде жизни. Это с гигиенической точки зрения. А с точки зрения полезности и проч. написать недурной рассказ с содержанием и дать читателю 10–12 интересных минут – это, как говорит Гиляровский, не баран начихал.

(А. С. Суворину, 13 декабря 1891 г.)

* * *

Когда критикуешь чужое, то чувствуешь себя генералом.

(Л. А. Авиловой, 21 февраля 1892 г.)

* * *

Если нет фактов, то замените их лирикою.

(В. А. Тихонову, 22 февраля 1892 г.)

* * *

Больше всего несимпатичны женщины своею несправедливостью и тем, что справедливость, кажется, органически им не свойственна. Человечество инстинктивно не подпускало их к общественной деятельности; оно, бог даст, дойдет до этого и умом. В крестьянской семье мужик и умен, и рассудителен, и справедлив, и богобоязлив, а баба – упаси боже!

(А. С. Суворину, 6–7 марта 1892 г.)

* * *

Когда я теперь вспоминаю о своем детстве, то оно представляется мне довольно мрачным; религии у меня теперь нет. Знаете, когда, бывало, я и два моих брата среди церкви пели трио «Да исправится» или же «Архангельский глас», на нас все смотрели с умилением и завидовали моим родителям, мы же в это время чувствовали себя маленькими каторжниками.

(И. Л. Леонтьеву (Щеглову), 9 марта 1892 г.)

* * *

Хорошо быть лордом. Просторно, тепло, никто не обрывает у двери звонка, но легко оборваться и из лордов угодить в консьержи или портье.

(Там же)

* * *

Просторная жизнь, не замкнутая в четыре стены, требует и просторного кармана.

(А. С. Суворину, 11 марта 1892 г.)

* * *

Глядя на весну, мне ужасно хочется, чтобы на том свете был рай. Одним словом, минутами мне бывает так хорошо, что я суеверно осаживаю себя и вспоминаю о своих кредиторах…

(А. С. Суворину, 17 марта 1892 г.)

* * *

Вообще, в так называемом религиозном воспитании не обходится дело без ширмочки, которая не доступна оку постороннего. За ширмочкой истязуют, а по сю сторону ее улыбаются и умиляются. Недаром из семинарий и духовных училищ вышло столько атеистов.

(Там же)

* * *

А нет ничего любопытнее, как вертеться около чужой беды, т. е. ходить на репетиции чужой пьесы.

(Там же)

* * *

…Когда изображаете горемык и бесталанных и хотите разжалобить читателя, то старайтесь быть холоднее – это дает чужому горю как бы фон, на котором оно вырисуется рельефнее. А то у Вас и герои плачут, и Вы вздыхаете. Да, будьте холодны.

(Л. А. Авиловой, 19 марта 1892 г.)

* * *

Как это ни странно, мне уже давно перевалило за 30, и я уже чувствую близость 40. Постарел я не только телесно, но и душевно. Я как-то глупо оравнодушел ко всему на свете, и почему-то начало этого оравнодушения совпало с поездкой за границу. Я встаю с постели и ложусь с таким чувством, как будто у меня иссяк интерес к жизни. Это или болезнь, именуемая в газетах переутомлением, или же неуловимая сознанием душевная работа, именуемая в романах душевным переворотом; если последнее, то всё, значит, к лучшему.

(А. С. Суворину, 8 апреля 1892 г.)

* * *

Вы пишете, что беллетристы нынче вялы. Да, вялы. Но кто теперь гибок? Главная причина – куража нет. Работать без страсти, для бесстрастных читателей, знать, что от писания жизнь твоя и твоих шестерых детей не станет лучше, – поневоле будешь вялым.

(Н. А. Лейкину, 26 апреля 1892 г.)

* * *

…Надо быть равнодушным, когда пишешь жалостные рассказы. <..> Над рассказами можно и плакать, и стенать, можно страдать заодно со своими героями, но, полагаю, нужно это делать так, чтобы читатель не заметил. Чем объективнее, тем сильнее выходит впечатление.

(Л. А. Авиловой, 29 апреля 1892 г.)

* * *

Я знаю цену рекламе и не против нее, но для литератора скромность и литературные приемы в отношениях к читателю и товарищам составляют самую лучшую и верную рекламу.

(П. В. Быкову, 4 мая 1892 г.)

* * *

Нельзя говорить о любви, отхлеставши людей по щекам.

(А. С. Суворину, 15 мая 1892 г.)

* * *

Как бы ни была плоха и скучна деревня, она все-таки во сто крат лучше города.

(Там же)

* * *

Есть у меня интересный сюжет для комедии, но не придумал еще конца. Кто изобретет новые концы для пьес, тот откроет новую эру. Не даются подлые концы! Герой или женись, или застрелись, другого выхода нет.

(А. С. Суворину, 4 июня 1892 г.)

* * *

Душа моя изныла от сознания, что я работаю ради денег и что деньги центр моей деятельности. Ноющее чувство это вместе со справедливостью делают в моих глазах писательство мое занятием презренным, я не уважаю того, что пишу, я вял и скучен самому себе и рад, что у меня есть медицина, которою я, как бы то ни было, занимаюсь все-таки не для денег. Надо бы выкупаться в серной кислоте и совлечь с себя кожу и