– Да! – гордо ответила Арисса.

Рент Миттермайер промолчал. Хотя вопрос: «А если взрослый уже сынок пожелает пригласить в гости девушку?» – так и вертелся на губах.

Не был задан, потому как рент вовремя посмотрел на Ариссу.

Уединение? С девушкой? В доме такой мамочки?

Только втроем! А то вдруг ее нежного мальчика обидят? Или того хуже – изнасилуют?

И рент сосредоточился на осмотре комнаты.

Миранда Цоффер явно отличалась аккуратностью. Платья – все восемнадцать штук – висели в шкафу, туфли, три пары, стояли на колодках, висели на крючочках сумочки, подходящие к туфлям, шляпки…

Нижнее белье на своем месте.

– Документы?

И вот тут аккуратность подвела Миранду.

Документы, а именно паспорт, были у нее с собой. А остальное она и не взяла. С собой только паспорт и деньги. Украшения ей отец взять просто не разрешил, справедливо опасаясь, что дочка их продаст, или отдаст Юрлиху, или… короче – денег у Миранды было мало, и все с собой. Осенний плащ, теплое платье… а в чем еще с утра идти на рынок?

Так что рент Ноэль сделал закономерный вывод:

– Украшений нет, денег нет, документов нет. Рена Арисса, я боюсь, что искать надо уже двоих.

Арисса взвыла.

– Мирочка!!! Детка, да как же… найдите ее! Рент Миттермайер, умоляю! Это точно подлец Юрлих! Он ее соблазнил, сбил с пути истинного, это все ОН!!!

– Найдем, – вздохнул рент Миттермайер.

Хотя подозревал, что искать нужно уже не двоих, а троих. И лучше в храме.

Знал он такие истории, когда девчонка не с тем спуталась, нагуляла, вот ее и отослали. А что Ариссе не сказали пока, так это в письме и не напишешь. Мог за ней парень приехать?

Очень даже запросто!

– Рена Арисса, брат к вам не собирался?

– Собирался, рент! Только чуть позднее.

Ноэль кивнул.

Вот и подтверждение его версии. Миранда эта не первая и не последняя, сбежала небось, да и радуется жизни. Сама и найдется через пару месяцев. Плохо только то, что тетка эта противная никому жизни не даст… так бы он дело в архив отправил, да и позабыл с чистой совестью. Но Арисса Слифт о себе забыть не даст, это точно!

О-ох…

* * *

Хью прислушался к раскатам хохота, которые неслись по дому.

М-да!

А еще каких-то полгода назад о таком и мечтать нельзя было. Рент Робби сидел мрачный как сыч и ничего не хотел знать.

А теперь поди ж ты!

И про магию забыли, веселятся, как дети! Интересно, что у них там такое происходит?

Нет, не услышать. Хотя они всегда такими были, пара озорников, шкодников и проказников. Крапива возле поместья вырасти не успевала! Обрывали для вразумления некоторых очень прытких мальчишек!

Да, была б весна, он бы им точно щи сварил с крапивой, а сейчас осень, крапива уже невкусная, да и пойди найди ее…

Пусть смеются. Смех – это жизнь.

Повод для хохота у мужчин действительно был. А именно – письмо той самой Эммы Залхерст.

– Читай с выражением! – требовал Матео, валяясь на диване и дрыгая от восторга ногами в воздухе.

– Слушай с уважением, – парировал Робин, вытирая слезинку. – Зачитываю! Я верю, что в вашей груди бьется нежное и трепетное сердце, предназначенное мне!

– Вивисекторша!

– Когда мое сердце прильнет к вашему, я уверена, наши мысли сольются в одно…

– Это как она себе представляет? Вскрывать же придется?

– Нам суждено любить друг друга вечно, и даже смерть не рассоединит наших душ, слившихся воедино…

– А с каторги могут и выпустить. М-да, души – это сильно.

Робин скомкал письмо и запустил им в приятеля.

– Издеваешься?

– Оцениваю! И не смей так неуважительно относиться к важному документу! Я, может, коллекцию собирать буду! Так и назову: письма прекрасного о чудесном. Или прелестного о вдохновенном…

– Жаль, Хью о твоих мечтах не знал, сколько добра на растопку пошло!

– История ему не простит! – торжественно провозгласил Матео.

– Зато я прощу.

– Ты – толстокожий бегемот! Тебе девушка поверяет самые свои сокровенные и сердечные мечтания, а ты?

– А я?

– Хрю!

– Сам такой. Два раза!

– Да хоть три! И ведь раньше я думал, что это нормально, представляешь?

– Вполне. Я и сам так думал, пока с Элисон не пообщался. Сара со мной примерно в таком тоне и разговаривала.

– Серьезно?

– Да.

– Жуть! Но сейчас-то ты из-за этой кривляки не переживаешь?

Робин коротко обрисовал тропу, по которой следовало отправиться нежной и возвышенной Сарочке. Нет, не в горы, в горах такой анатомии не обнаружено.

– Переживал. До приезда Элисон, кстати, а потом как отрезало.

– Посмотрел, какие бывают нормальные женщины, и одумался.

– Как-то так. На такой, как Элисон, жениться и нужно, вот она – настоящая. А не эти куклы раскрашенные…

Матео кивнул.

– Лисси бы тебя точно не бросила. Скорее уж оплеух надавала, чтобы не раскисал.

– Точно!

– Она настоящая…

– Замечательная!

Мужчины подозрительно переглянулись.

Подумали пару минут. А поскольку знали они друг друга давно и ссориться не собирались ни по каким поводам, пришли к единому выводу.

– Если ты ей понравишься, я на пути не встану.

– И я у тебя. Если она сама решит – пожалуйста.

Робин пожал плечами.

– Я подозреваю, что она на нас смотрит как на друзей. Но поухаживать попробую. Так, ненавязчиво.

– И я тоже, если не возражаешь.

– А как вообще ухаживают за девушками, если ей цветы дарить нельзя? И стихи я подзабыл?

– Не знаю. Но думаю, надо у нее самой спросить. А цветы-конфеты… Лисси скорее справочнику обрадуется. Или книгам.

– Вот точно!

Парни переглянулись и рассмеялись.

Действительно, почему не попробовать? А там пусть Элисон сама решает, что ей делать – и как! И кого выбирать – тоже!

* * *

– Мама!!! Ну почему вы с отцом такие жестокие?!

– Потому что!

– Мама, я его люблю!

– Любит она… иди кур покорми!

– Даже на ярмарку нельзя!

– Вообще будешь дома сидеть, пока не поумнеешь!

Алина Эрмерих проводила воспитательную работу с Лизой. Дочь возмущалась и сопротивлялась! А что? Она уже взрослая! Что эти родители могут понимать?

Они жизнь прожили… в их время вообще все не так было! А она любит Аарена! И все у них будет хорошо! Просто дайте им свободу и позвольте жить своим умом!

Алина, которая подозревала, что ума-то дочери и не досталось, вместо него что-то другое отросло, свободу давать не собиралась. Наоборот, рассказала все мужу.

Альдо тоже проявил поразительную черствость, выдрал Лизу вожжами, хотя и не сильно, и запер в комнате. Потом уж, через несколько дней, приставил