в зал, где ёлка. Там уже было много ребят. Играл оркестр. Летел серпантин. Пели песни. Карнавал уже начался. Каких только костюмов не было! И Буратино с длинным носом, и три мушкетёра, и Золушка, и Карабас Барабас, и казак в бурке. Правда, бурка была из картона, зато шашка что надо! Как настоящая шашка. Шашка тащилась по полу, а сам казак ходил осторожно, чтоб бурка с него не свалилась, он всё поправлял её. Потом в зал въехал конь со всадником. Я вовсю смеялся. Тем более что тот, кто был лошадью, вдруг маску снял и сказал: «Мне так не видно!» И мы все узнали Гришаткина. Вот так лошадь! А тот, кто сидел на Гришаткине, слез с него и говорит: «Эх ты, Колька, не мог потерпеть! Может быть, нам бы премию дали!» Но маску не снял, и мы его не узнали. Гришаткин встал и ушёл, а всадник за ним пошёл. Ну, смеху было!

Пал Палыч увидел меня и спросил:

– Ну как?

– Очень смешно, – говорю.

Кто-то сказал Пал Палычу:

– Подумать только: где-то война, а здесь всё своим чередом…

Я пошёл казака искать.

Народу ещё прибавилось. Я не нашёл его сразу. Вдруг слышу, кто-то зовёт меня. Да это же сам казак! Мишка, сын дяди Гоши! Я по голосу сразу узнал.

– Это ты? – говорит. – Ишь ты какой!

– Я, – говорю, – знаменитый клоун! Сын Горхмаза!

Он говорит:

– А я знаменитый казак! Ты мою шашку видел?

– А это видел? – говорю. – Жабо!

– Жабо?

– Вот именно, – говорю. – Жабо, а не что-нибудь!

Он засмеялся и говорит:

– Жаба! Жаба!

– Не жаба, а жабо! – говорю. – Дурак ты!

– Как ты смеешь мне так говорить! – и за шашку хватается.

Потом мы помирились, и он говорит:

– А ну покажи жабо! Хорошее жабо.

– А у тебя, – говорю, – шашка хорошая. Мне твоя шашка нравится.

– Да бурка у меня неважная, все время валится. Поплясать хочется, а нельзя. Можно только ходить, и то медленно…

– Да сними ты её, – говорю, – и всё!

– Какой же тогда, – говорит, – я казак буду!

– Был, – говорю, – казаком, и хватит.

– А ты жабо свое снимешь?

– Зачем мне жабо снимать, если оно не мешает.

– Как хочешь, – говорит, – а я свою бурку сниму. Надоела мне бурка!

Он отдал её первокласснику. А тот её бросил. Тогда он позвал Золушку и говорит:

– Вот тебе, держи…

И мы с ним побежали к ёлке.

У меня стало такое хорошее настроение! Мы так плясали, что даже игрушки попадали. Не все игрушки попадали. Но две-три игрушки упали. Потом их обратно повесили. А какие мы пели песни! Мы пели: «Ёлка, ёлка, зелёная иголка», и «В лесу родилась ёлочка», и «Ёлки, ёлки, какие ёлки!», и «Новый год, новый год, много счастья принесёт»…

Весёлый был карнавал!

Обратно мы шли вместе с Мишкой. Он мне про отца рассказывал, про дядю Гошу. Про то, что он хочет уехать куда-то, совсем в другой город, поскольку он здесь засыпался, а как засыпался, Мишка не знал, он только знал, что засыпался. А мать его ехать не хочет. Поскольку она не засыпалась. А Мишка ждёт не дождётся. Он путешествовать любит.

Мы всю дорогу смеялись. Карнавал вспоминали. Столько я никогда не смеялся. Я про всё на свете забыл. Я даже забыл снять колпак. Так и шёл в колпаке.

Радостный, я вбежал в комнату. Я всё не снимал колпак. С него стекала вода. На улице шёл мокрый снег. На столе я увидел записку. Не записку, какую-то просто бумажку. Я стал читать:

…Войсковая часть № 15/40 извещает вас, что ваш муж геройски погиб в боях под Москвой… числа… года. Похоронен в деревне Дубки.

30

1 января

…Папа мой украшает ёлку. Сначала мы украшали все вместе – я, мама, Боба и папа, потом мы пошли спать, а папа остался. Он ходил вокруг ёлки на цыпочках и говорил сам с собой. Но я слышал, что он говорил, хотя он говорил очень тихо, я видел его и слышал: «Вот этот заяц пойдёт сюда, нет, пожалуй, сюда… а вот этот шар перевесим вот так… ну, а это уже никуда не годится – три шара вместе! Куда ни шло – два, не три же! – Мы их перевесим…» – «Иди спать», – говорит ему мама. «Спите, спите, – говорит он, – я хочу шар перевесить. И вот эту грушу…» Потом он садится на стул, смотрит на ёлку…

Это было в прошлом году.

Больше я не увижу папу.

Мой папа убит.

Мне казалось, война – это что-то такое, где палят пушки и мчатся танки, и падают бомбы, и ничего не случается. Просто пушки палят, танки мчатся, бомбы падают, и ничего не случается. Кричат «ура» и побеждают.

Я стою на балконе. Гляжу сквозь ветки на улицу. Вижу снег, и людей, и машины, и мне кажется, я жду папу… Вот сейчас выйдет он из-за угла…

Но мой папа убит.

Папа мой похоронен.

Я ухожу с балкона. Тревога. Воет сирена.

Мама, Боба, я идём в бомбоубежище.

31

Последняя глава (Через пять лет)

– Папа! Папа! – кричали братья Измайловы.

Дядя Али пришёл с войны. Сверкали его ордена и медали.

Он обнял меня.

Потом он обнял маму.

– Прошу всех на крышу! – сказал Ливерпуль.

Все пошли на крышу.

Была победа. Салют. Радость. Цветы. Солнце. Синее море…

– Ура! – орал Боба. – Ура!

Возвращались домой солдаты.

Но мой папа, мой добрый папа, он никогда не вернётся…

Этот мальчик

(первая часть повести «Обыкновенные дела»)

Вася мой друг. Мы с ним вместе сидим.

– Скажи спасибо, что ты меня сейчас видишь, – говорю ему специально загадочным голосом.

– Как это? – удивляется Вася.

– Не хотел, – говорю, – приходить сегодня в школу, вот и всё.

– Почему? – говорит.

– Неохота, вот и всё, – говорю.

– Как это? – удивляется Вася. Ему никогда не может прийти мысль не ходить в школу.

– А чего ты вчера гулять не выходил? – говорю.

– Уроки учил, – говорит Вася.

– Ну, и выучил свои уроки? – спрашиваю ехидно.

– Не успел всё, – говорит Вася.

– Вот учишь, учишь, стараешься, а выучить не успеваешь. Очень ты, брат, старательный, – говорю.

Вызвали тут меня отвечать. А мне отвечать неохота. «Не буду, – думаю, – ничего говорить. Всё равно не знаю». Молчу и стою.

– Садись, – говорит учитель и Васю вызывает.

А Вася, наверно, как раз именно это выучить не успел. Стоит и молчит.

В общем, оба мы с ним двойки получили.

– Зачем же ты вчера учил, – говорю, – раз ничего ответить не можешь?