Эйва. – Раз в несколько недель для первой касты. Для третьей – по показаниям. Для второй – понижение отменяется до двадцати пяти лет, затем корректируется.

Ева кивнула, не сводя взгляда со стола, на котором лежали аккуратно разложенные инструменты. Металлический лоток уже был вымыт, разбитого стекла не видно, и только тонкая полоска влажного бинта на руке медсестры оставалась немым следом того, что произошло здесь несколько минут назад.

– А если человек отказывается? – спросила Ева, проводя пальцем по гладкому краю стола.

Эйва вздрогнула так резко, что бинт на её руке чуть сдвинулся. Её пальцы на секунду сжались, будто она случайно коснулась чего-то горячего. Она быстро посмотрела на дверь, потом снова на Еву.

– Отказы… не принимаются, – сказала она чуть тише.

В её голосе появилась осторожность, которой не было раньше.

– Это обязательная медицинская процедура.

Ева не сразу ответила. Она смотрела на неё внимательно, и Эйва выдержала этот взгляд только несколько секунд, после чего отвела глаза и начала перекладывать инструменты на лотке, хотя они и так лежали идеально ровно.

– Иногда пациенты… переживают, – добавила она. – Но это часть протокола.

Ева кивнула.

– Понимаю.

Ева задала ещё несколько вопросов – о дозировках, о том, как давно применяется блокировка, о том, изменялись ли схемы за последние годы. Эйва отвечала чётко и коротко, как человек, привыкший говорить только то, что положено.

Когда разговор закончился, Ева поблагодарила её и вышла в коридор. Дверь мягко закрылась за её спиной. Она прошла несколько шагов и остановилась. Голоса, которые она слышала за дверью, всё ещё звучали в её голове.

«Я счастлив рядом с тобой… но мне плохо без тебя…»

Ева медленно пошла дальше по коридору. Мысли путались. Её учили, что гормональные блокаторы – это гарантия стабильности. Что именно они позволили сохранить порядок на Корабле, избежать ревности, насилия, борьбы за внимание и власть. Но тот разговор не был похож на насилие. В нём было что-то другое, что-то болезненно живое.

Ева вдруг поймала себя на странной мысли: «Что будет, если однажды отменить блокаторы? Если люди снова начнут чувствовать всё – желание, привязанность, тоску, радость, страх потери? Станет ли мир опаснее? Или наоборот – честнее?»

Ева вновь вспомнила голос мужчины, усталый, чуть хриплый, в котором было столько растерянности, что он звучал почти беспомощно, и слова его снова всплыли в памяти так ясно, будто были произнесены только что: «Пусть болит».

Мысль эта зацепилась за неё неожиданно крепко, и Ева вдруг поймала себя на том, что идёт медленнее, чем прежде, словно внутренний ритм шагов сбился и теперь ей требуется время, чтобы снова его выровнять. Раньше она никогда не думала об этом так, потому что на занятиях всё выглядело стройно и безупречно: контроль эмоций снижает агрессию, сниженная агрессия сохраняет порядок, порядок обеспечивает выживание системы. Но в коридоре медицинского корпуса эта логика вдруг стала казаться хрупкой, почти ломкой, как стекло на металлическом подносе, которое трескается от одного неловкого движения.

Ева тихо выдохнула и едва заметно покачала головой, будто пытаясь стряхнуть эти мысли. Корабль не мог жить без правил, этому её учили с детства, и сама она всегда повторяла это другим, потому что слишком хорошо понимала цену хаоса. И всё же в глубине сознания оставалось ощущение, что в этой системе есть что-то, чего она до конца не понимает, какая-то тонкая грань между порядком и тем, что делает людей живыми.

Она продолжила идти, стараясь снова сосредоточиться на маршруте, и постепенно пространство вокруг стало меняться. Металл стен становился темнее, освещение – холоднее, а панели доступа – сложнее, с дополнительными индикаторами и сенсорными линиями. Здесь уже не было случайных людей и тихих разговоров медиков, здесь двигались только те, кому позволено находиться на этом уровне.

Это был сектор второй касты.

Ева остановилась у прозрачной перегородки и на мгновение посмотрела внутрь. За стеклом открывался просторный тренировочный зал с высоким потолком, где свет падал сверху широкими полосами, оставляя на полу мягкие прямоугольники. В центре стоял большой стол, на котором лежали разложенные карты, планшеты и схемы навигационных маршрутов, а вокруг него собрались мужчины второй касты, обсуждая что-то вполголоса и склоняясь над линиями траекторий.

И среди них был он.

Глава 17. Воспоминаний нет

Двести двадцать второй.

Ева на секунду перестала дышать.

Он стоял, наклонившись над столом, и опирался ладонями о край разложенной карты. Плечи его стали шире, чем она помнила, движения – спокойнее и увереннее, а в фигуре появилась собранная сила. Смуглая кожа казалась темнее под холодным светом ламп, коротко подстриженные тёмные волосы лежали ровно, а сильные руки, на которых тонко проступали мышцы, двигались неторопливо, когда он проводил пальцем по линии маршрута.

Он слушал другого мужчину, слегка наклонив голову, потом что-то сказал в ответ и усмехнулся, и возле глаз сразу появились те самые маленькие морщинки, которые Ева помнила ещё с детства. От этого простого движения внутри неё что-то мягко сжалось, как будто воспоминание вдруг стало не картинкой из прошлого, а чем-то живым и настоящим.

Она ожидала увидеть другого человека, более жёсткого, закрытого, почти чужого, такого же отстранённого, каким он показался ей в тот короткий момент у стеклянной перегородки. Но сейчас перед ней был тот самый двести двадцать второй, которого она когда-то знала, – живой, внимательный, с лёгкой улыбкой, которая появлялась в уголках губ прежде, чем он успевал её скрыть.

Он что-то объяснял другим, указывая пальцем на карту, говорил спокойно, без спешки, и в его голосе чувствовалась уверенность человека, которого слушают. Один из мужчин вдруг хлопнул его по плечу, и он тихо рассмеялся, чуть откинув голову назад, и этот короткий смех прозвучал так свободно, что Ева не заметила, как улыбнулась.

Ей вдруг захотелось просто подойти к нему, сказать его имя вслух, без цифр и формальных обращений, и обнять так естественно, как будто между ними никогда не было ни правил, ни расстояния, ни долгих лет разлуки. Но в тот самый момент, когда эта мысль только начала оформляться в движение, резкий голос прорезал воздух, и команда прозвучала так громко, что пространство зала мгновенно изменилось:

– Смирно! Капитан!

Ева вздрогнула.

Все мужчины мгновенно выпрямились. Карты исчезли со стола одним движением.

Они выстроились в линию.

Одинаковая форма.

Одинаковая стойка.

Но теперь, когда Ева смотрела на них внимательно, она ясно видела, насколько они разные. Один был выше остальных и чуть шире в плечах, другой казался легче и гибче, у третьего волосы были почти светлые, коротко остриженные,