эти кусочки металла как физическое воплощение уроков, которые преподносили история Древнего Рима и его правители. Например, Петрарка в середине XIV века показательно подарил подборку римских монет Карлу IV накануне его восшествия на престол в качестве императора Священной Римской империи. Поэт счел, что для обучения царственному поведению они годятся лучше, чем экземпляр его собственной книги De viris illustribus («О знаменитых мужах»), которую Карл у него попросил. В начале XV века этот прием повторил другой гуманист, Кириак Анконский, подаривший новому императору Священной Римской империи монету Траяна, победы которого на Ближнем Востоке во II веке послужили примером для Крестового похода против турок-османов.[156]

Монеты служили моделью для воспроизведения облика императоров на бумаге, на картинах и в камне, а также образцом для современного жанра портрета в целом. В заключительном разделе этой главы мы проследим некоторые связи, ведущие от первых изображений Юлия Цезаря на монетах 44 года до н. э. к традиции западного светского портрета, дошедшей почти до наших дней.

Портреты на монетах

Подарок Карлу IV не принес того результата, на который рассчитывал Петрарка. Он выбрал голову Августа, по его утверждению, столь реалистичную, что казалась «почти дышащей»[157]. Предполагалось, что этот император послужит примером для Карла и побудит его активно восстанавливать богатство Италии и самого города Рима, как это делал Август. Но Карл не сделал ничего подобного: после коронации в Риме он поспешил вернуться к себе в Богемию (на территории современной Чехии). Он, по-видимому, послал Петрарке в качестве ответного подарка монету с Юлием Цезарем. Если это так, то он не уловил сути; Карл, похоже, относился к этим императорским головам как к художественным предметам и знакам взаимности и дружбы – в отличие от Петрарки, считавшего их воплощением морального и политического опыта.[158]

Но, несмотря на непонимание или различие в приоритетах, в данном случае Петрарка и Карл разделяли широко распространенное понимание ценности и важности изображений императоров на римских монетах. Такое понимание окончательно утратилось лишь в XIX веке, когда изучение «нумизматики», как стали называть эту область, стало профессиональным делом, но одновременно оказалось на периферии из-за статуса научной дисциплины. В частности, с середины XIV и до конца XVI века, когда открыли значительное количество полноразмерных мраморных портретов, считалось, что монеты дают наиболее яркое, достоверное и доступное представление о правителях римского мира. Правда, велись долгие и довольно загадочные (для нас) дискуссии об изначальном предназначении этих предметов. Один из крупнейших научных споров эпохи Возрождения, утихший только в конце XVIII века, касался вопроса, является ли большая часть этих medaglie[159] (как их называли по-итальянски) монетами в современном понимании этого термина – или же это памятные медальоны, выбитые в честь тех, чьи головы на них изображены. Но все сходились в одном: какова бы ни была их первоначальная функция, они больше других предметов давали представление об императорах из плоти и крови.[160]

Мы уже давно утратили способность реагировать на монеты подобным образом (даже в качестве риторического приема), но когда-то Петрарка был отнюдь не одинок, упоминая про «почти дышащие» изображения. Филарете, создатель огромных бронзовых дверей собора Святого Петра, также называл головы на монетах «абсолютно живыми»; он утверждал, что именно благодаря искусству чеканки «мы узнаем… Цезаря, Октавиана, Веспасиана, Тиберия, Адриана, Траяна, Домициана, Нерона, Антонина Пия и всех остальных. Какая это благородная вещь, ведь благодаря ей мы знаем тех, кто умер тысячу, две тысячи и более лет назад».[161] Точно так же не только Петрарка обращал внимание и на их моральный аспект. В середине 1500-х годов Энеа Вико – антиквар из Пармы, написавший первое базовое руководство по изучению древних монет (он твердо верил, что это именно монеты) и умерший смертью ученого, упав с ценным антиком в руках по дороге к герцогу Феррары, – также убеждал себя в их реформирующей силе. «Я видел людей, – писал он, – настолько увлеченных радостью созерцания этих монет, что они отказывались от своих порочных привычек и посвящали себя… благородной и честной жизни».[162]

Но не менее важным для многих оказывались монеты, дававшие неопосредованное соприкосновение с миром классической древности и его людьми: их историческая достоверность превосходила классические тексты. По словам Вико, они – «история, хранящая молчание и показывающая правду, в то время как слова… говорят все, что заблагорассудится». Почти двести лет спустя английский политик, драматург и эссеист Джозеф Аддисон выразил ту же мысль более ясно. Один из персонажей его полусатирических «Диалогов о медалях» настаивал на том, что монета в качестве свидетельства «гораздо надежнее» Светония, поскольку ее авторитет исходит непосредственно от самого императора, без искажающего посредничества предвзятого биографа.[163]

Поэтому неудивительно, что на протяжении веков, с эпохи Возрождения до XIX века, монеты Римской империи оставались популярнейшим предметом собирательства во всей Европе, причем не только среди элиты. Сочетание компактности, относительной распространенности и, соответственно, относительной доступности привело к тому, что их коллекционирование могли себе позволить мужчины и женщины со скромными средствами. Несмотря на периодические позерские заявления о «редкости», считается, что в середине XV века серебряная монета с императором, вероятно, продавалась за сумму, всего лишь вдвое превышавшую стоимость металла по весу.[164]

Лучшее свидетельство о масштабах этого собирательства скрыто в «благодарностях» Хубрехта Гольциуса – писателя, художника и печатника из Брюгге, – напечатанных в конце его книги о Юлии Цезаре и главных участниках гражданской войны, опубликованной в 1563 году.[165] Монетам с их изображениями Гольциус отводит около пятидесяти страниц в начале книги, начав с пяти страниц с рисунками, копирующими почти одинаковые миниатюрные образы Цезаря с морщинистой шеей и кадыком. На последней странице книги помещена иллюстрация, где Фортуна сыплет поток монет из рога изобилия – более спокойная версия летящей фигуры на тинтореттовском портрете молодого Страды. В 18-страничном разделе «Благодарности» он благодарит 978 ученых и коллекционеров в Италии, Франции, Германии и Нидерландах, которых посещал, исследуя первого из цезарей и другие темы римской истории. Все они аккуратно перечислены в том хронологическом порядке, в котором автор обращался к ним за консультацией во время своих путешествий по Европе в 1556 и 1558–1560 годах.

Разумеется, благодарности в книгах – это хитрый риторический прием, который, как и сегодня, использовался не только для выражения истинной признательности, но и напоказ. И все же, даже если допустить некоторое преувеличение и упоминания, сделанные исключительно с расчетом, эти имена указывают на социальное, культурное и национальное разнообразие коллекционеров. Здесь и несколько представителей высших слоев европейского правящего класса (от папы до короля Франции и семейства Медичи