углу привлекает внимание зрителя. Почему этот неизвестный человек держит ее перед нами? И какое значение имеет тот факт, что это монета императора Нерона?

Предложить убедительное объяснение было бы проще, если бы мы точно знали человека на портрете. В последнее время мнения склоняются в пользу Бернардо Бембо, венецианского ученого, коллекционера и политического деятеля конца XV века, который в 1470-е годы некоторое время жил во Фландрии, где тогда работал Мемлинг: личная эмблема Бембо включала пальму и лавровые листья, и именно эти элементы видны на заднем плане и в нижней части портрета. Если это так, то нарисованная монета может служить лестной рекомендацией для коллекции самого Бембо, ведь некоторые специалисты эпохи Ренессанса, изучавшие античную нумизматику, утверждали, что каким бы ужасным ни был нрав Нерона, его монеты – настоящие произведения искусства. Впрочем, имеются и другие толкования. Одна из гипотез предполагает визуальную игру слов: монета намекает на имя изображенного человека – Нерионе, довольно распространенное в Италии того времени. Но вполне возможно, здесь заложен более тонкий моральный посыл: как недавно отметил один историк искусства, монета может служить напоминанием, «что мирская слава и художественное увековечение не всегда связаны с добродетелью».[149]

Каким бы ни был правильный ответ, здесь видна мощная «треугольная» связь между монетой, лицом современника и самой идеей портрета (к ней я еще вернусь). Эта связь явно поразила Сандро Боттичелли. Уже через пару лет он перещеголял Мемлинга, возможно, слегка спародировав его композицию. В «Портрете неизвестного с медалью Козимо Медичи Старшего» Боттичелли заменил античную монету Нерона памятным медальоном флорентийского правителя Козимо Медичи, причем вмонтировал в картину трехмерный позолоченный рельеф из гессо (вид гипсовой грунтовки – Рис. 3.2).[150]

3.2. Сандро Боттичелли. Портрет неизвестного с медалью Козимо Медичи Старшего (ок. 1475 г.). Эта картина вдвое больше произведения Мемлинга (57×44 см), а позолоченная медаль из гессо выделяется еще сильнее.

Почти сто лет спустя Тициан на своем «Портрете Якопо Страда» также продемонстрировал важную роль монет для формирования образа как портретируемого, так и римского прошлого. Страда – известный торговец, антиквар и коллекционер – относился к тем людям эпохи Возрождения, которые, казалось, преуспели везде (Рис. 3.3). Он родился в Мантуе, большую часть жизни прожил в Вене, стал необычайно влиятельным (и богатым) агентом и советником папы, а также нескольких предпринимателей и аристократов Северной Европы – от банкиров Фуггеров из Аугсбурга до императоров Габсбургов. В 1560-е годы Страда часто бывал в Венеции, разыскивая древности и предметы искусства для коллекции Альбрехта V Баварского в его Мюнхенской резиденции. Во время одного из таких визитов он заказал Тициану свой портрет; платой за работу должны были стать дорогой мех для плаща (несомненно, похожий на тот, что изображен на картине) и достаточно беззастенчивая «помощь» в поиске богатых покупателей для произведений художника. Во всяком случае так утверждал один из завистливых соперников Страды, писавший, что в коммерческой корысти между художником и изображенным заказчиком практически нет разницы: «Два обжоры за одним блюдом».

3.3. Якопо Страда – одна из самых значительных европейских фигур XVI в. в области изучения предметов древности (и торговли ими). Большой портрет, написанный Тицианом в 1560-е годы, подчеркивает важность монет для культурного и научного мира того времени: от древних монет, рассыпанных на столе, до экземпляра, висящего на шее торговца. Надпись в правом верхнем углу, идентифицирующая Страду, является поздним дополнением.

Зачастую важным аспектом этого портрета считается похотливая алчность Страды. Он по-хозяйски ласкает античную скульптуру Венеры, одновременно демонстрируя ее зрителю, словно потенциальному покупателю; римские монеты, лежащие на столе, указывают на финансовую сторону его бизнеса в сфере античного искусства. Но это еще не все. Тициан также подчеркивает главенство римской чеканки (особенно императорских монет) в отношениях Страды с историей. Ведь помимо лежащих монет, которые, конечно же, являются коллекционными предметами, а не обычным платежным средством, на картине изображена еще одна – с головой императора, висящая на великолепной золотой цепи торговца, словно личная эмблема или талисман. Ту же тему, намекая на ученость Страды, продолжают две книги на шкафу. Наибольшую известность ему принесла Epitome thesauri antiquitatum («Энциклопедия древностей»), впервые изданная в 1553 году; книга содержала краткие биографии «римских» правителей от Юлия Цезаря до императора Священной Римской империи Карла V (1500–1558), проиллюстрированные портретами с монет, в том числе из его собственной коллекции.[151]

Еще более вычурно выразил сходную идею другой венецианский художник – Тинторетто, которому Якопо Страда тогда же заказал портрет своего сына Оттавио. Эти две картины почти одинакового размера, видимо, составляли пару (Рис. 3.4). Сложно представить, что Тинторетто не видел портрет, который в том же городе одновременно писал Тициан. Ведь юный Оттавио, несомненно, осознанно противопоставлен отцу: он отвернулся от обнаженной Венеры в сторону летящей Фортуны, насыпающей ему в ладонь древние монеты из рога изобилия. Это, очевидно, показывает моральный выбор, стоящий перед молодым человеком, и, конечно, может трактоваться как предвестие будущего богатства. Но одновременно демонстрируется редкость древней мраморной скульптуры – ключа в мир Античности – по контрасту с удивительным изобилием античной чеканки. Как выразился один ученый XVI века, в современном Риме древние монеты «льются нескончаемым потоком».[152]

3.4. Портрет Оттавио, сына Якопо Страды, написанный Тинторетто, составляет пару с изображением его отца (оба – ок. 125×100 см). На обоих изображены монеты и богиня Венера, однако отец нежно касается статуи, а сын отворачивается от нее.

Каждая из этих картин подчеркивает тот факт, что монеты императорского Рима являлись не просто полезным подспорьем для идентификации полноразмерных изображений императоров в мраморе или бронзе. На протяжении сотен лет монеты и портреты на них играли более важную роль в том, как люди представляли себе императоров, нежели можно предположить на основании точных или сомнительных сравнений морщин на шее и кадыка.[153] Они были единственными подлинными античными портретами, доступными для людей за пределами Южной Европы. Их сотнями находили в земле везде, где побывали римляне, – и это ничтожная доля от тех миллионов, которые когда-то произвела одна из первых массовых индустрий: согласно одной смелой оценке, в среднем за год только Центральный монетный двор в Риме чеканил примерно 22 миллиона серебряных монет, не считая бронзовых и золотых, но имелись и другие монетные дворы. Даже в Британии Шекспир мог рассчитывать на то, что публика, пришедшая на его пьесу «Бесплодные усилия любви», знает, что означает «стертая голова на старинной римской монете»[154].[155]

Но дело не только в знакомстве. Зачастую люди воспринимали