ДК, но я для него почти ничего новенького и не вспомнила, так, парочку одноразовых вещиц. Потому что упор делался на совсем другие произведения, и тут уже детишкам пришлось всерьез постараться: в нашей студии во Дворце музыки дети трижды исполнили испаноязычную версию и англоязычную дважды. Причем последнюю дважды исполнили исключительно потому, что «концертная версия» в записи прозвучала как-то «тускло», так что я ее и для выпуска пластинки отдельно сделала. А вот с испаноязычной все оказалось хуже: я-то на испанском вспомнила только одну песню, а остальные мне пришлось самостоятельно переводить — а при «живом исполнении» я услышала серьезные такие ляпы: на бумаге текст выглядел «нормально», а вот когда эти же слова пелись под музыку, то получалось или что-то неразборчивое, или настолько разборчивое, что даже старые пираты-латиносы покраснели бы от стыда. Но ничего, в конце концов все удалось привести в приличный вид и я всю музыку и на матрицы переписала, и даже на предприятии с них изготовили по сотне тиражных (причем «хромовых») матриц. Я решила, что «для начала хватит», а нужно будет — еще наделаем их сколько потребуется…

Но пока я всем этим занималась, май уже заканчивался и быстро приближалась пора выпускных экзаменов. И переводных тоже — а из-за этого у меня и дополнительных хлопот добавилось немало. А началось с того, что ко мне пришел очень грустный Петька и пожаловался:

— Я теперь не знаю, куда мне поступать. Пришел за день открытых дверей в Бауманку — а там один мужик увидел меня, узнал — то есть спросил «ты не Раздобудько часом?» — и сразу к себе пригласил. Оказалось, декан ракетного факультета, и он сначала спросил, как у меня успехи в школе, а затем: а что ты чувствовал, когда Гадину на сцене целовал?

— Ну и что ты ответил?

— Что я во-первых, только притворялся, что целую, а во-вторых, чувствовал лишь то, что если я вас потом уроню, ты вы меня убьете. А он сказал, что нравятся ему такие честные парни и что если я даже со справкой из школы к нему приду, он меня все равно примет к себе без экзаменов…

— Ну и что тебе не нравится?

— А то, что все меня будут в институте спрашивать про это поцелуй!

— А у тебя язык отсохнет всем так же отвечать? И вообще, все прекрасно знают, что экранные поцелуи — ненастоящие, а спрашивал он тебя потому, что ты сам ему сказал, что на медаль идешь. Он твою стрессоустойчивость проверял: половина медалистов вылетает из институтов на первом курсе именно из-за стрессов и он просто решал, имеет смысл тебя в институт принимать тебя или нет. Так что иди, спокойно сдавай экзамены и ни о чем плохом не думай…

С Петькой разобраться получилось быстро, а потом уже другие проблемы поперли косяком. Причем проблемы были именно школьными, но такими, что меня по этому поводу к себе пригласил Леонид Ильич:

— Гадина, я знаю, что ты — человек честный и приукрашивать суровую правду никогда не стараешься. А мне тут про твою школу много всякого странного понарассказывали… Врут?

— Нет, не врут.

— А чем ты можешь объяснить…

— Леонид Ильич, я же уже сто раз объясняла. Во-первых, все дети талантливы. Во-вторых, я им когда еще объявила, что с плохими отметками я их выступать брать не буду? Года полтора назад, даже больше. Ну а еще я считаю, что музыка сама по себе мысли людей в порядок приводит. То есть упорядочивает, у человека возникает внутренняя гармония…

— Ты опять всё то же самое талдычишь! Хотя, похоже, крупица правды в твоих словах и имеется.

— Крупица⁈

— Не кипятись, это просто форма речи. Я больше скажу: я тебе почти что полностью верю, но… Ты там своих коллег предупреди: в облОНО есть группа товарищей, которые очень твоими личными успехами недовольны. Но так как лично тебе они гадить стесняются, то постараются нагадить через школу, и для начала на экзамены они к тебе направят специальную комиссию, которая все работы экзаменационные буквально под микроскопом проверять будет. Правда, члены комиссии большей частью — люди честные и напраслины на школу возводить не станут, но… Она же как-то уговорили самого Колмогорова в комиссию включить, а он — мужчина весьма строгий!

— Ну, это-то нетрудно было, у Колмогорова в соседнем поселке подшефная школа. И он уж точно нам гадостей не сделает.

— Ты уверена? А что, если мы…

— Леонид Ильич, а можно я областных образованцев попозже поубиваю? У меня же программа почти срывается: десятиклассников-то я с собой взять не могу, а девятиклассники — они большей частью мелкие, я едва в городе смогла команду подобрать. А ведь ее еще и подготовить надо, обучить, опять же приодеть…

— Да, мне на тебя уже из Мосфилма жалобы пришли: пишут, что их швейный цех только на тебя и работает.

— Врут. Мне всего-то за год три сотни детишек приодеть нужно было, а они на «Войну и мир» за месяц мундиров на два полка нашили.

— Я тоже думаю, что врут. Ладно, я тебя предупредил, а там уж сама решай. И еще: тут у наших военных товарищей к тебе вопросы появились…

— Вот вернусь — и им отвечу, причем обещаю, отвечу даже без использования нецензурщины.

— У тебя не язык, а жало какое-то… когда вернешься-то?

Переводные экзамены (да, были еще в школах такие) благодаря моей настойчивости получилось закончить уже десятого июня, а одиннадатого я с командой из тридцати двух девятиклассников отправилась в далекую Аргентину. А туда лететь все же далеко, опять же «джет-лаг», так что выступили мы только четырнадцатого. И в целом неплохо выступили, «Эвиту» зрители хорошо приняли. Опять же, оркестр бабуля прекрасно натренировала, так что я осталась довольна. И такой оставалась аж до четверга, когда мы такой же концерт в Мехико дали. А в Мексиканской столице, хотя зал и полный собрался, отзывы прессы оказались… очень умеренными: никто представление особо не ругал, но и хвалу тоже ни в одной газете нам особо