Султан замер у кромки воды, всем видом давая понять, что добавка не помешает.

Боровик продолжил подношения — а мы двинулись дальше. Рахметов некоторое время молчал, но потом все-таки не выдержал:

— Ваше сиятельство… а это нормально? Ручной слизень размером с дом.

— Это Тайга, поручик. — Я нарочито-загадочно улыбнулся. — Привыкайте.

Черная не замерзала даже в самые лютые морозы — течение было слишком быстрым. На берегу снег не громоздился по пояс, и деревья росли пореже, так что ехать вдоль воды было проще, чем ломиться через просеку напрямик. И еще с полкилометра колеса шли по колее — ее, к счастью, за ночь не засыпало снегом.

У поворота, где дорога огибала скалы на берегу, пришлось притормозить: навстречу ползли два грузовика. Везли бревна — Боровик уже начал строить будущую контору Таежного приказа. Не палатку и не времянку, а полноценное учреждение с крышей, стенами и, зная старика, наверняка еще и с крыльцом.

Императорский патент — дело серьезное, так что выглядеть все должно соответственно. И лучше не тянуть: зимой вольники нечасто уходили далеко от крепости, но добычу носили исправно — и золото, и шкуры, и все, что удалось выковырять из Тайги. А ездить с этим добром в Тосну, да еще и в мороз — удовольствие сомнительное.

Грузовик трясся по колее, подпрыгивая на корнях. Тент хлопал, а в щели задувал ледяной ветер. Где-то впереди тянулась просека — та самая дорога, по которой еще осенью гоняли свои машины зубовские. До того, как их форт за Невой перестал существовать вместе со всем содержимым. Теперь дорога принадлежала мне — формально. Но на деле за зиму ее завалило снегом и буреломом, так что грузовики ползли медленно, подминая колесами наст и объезжая самые крупные стволы поперек пути.

— Аскольд, — Я достал из сумки на боку сложенную вчетверо карту, на которую были нанесены все нужные ориентиры: и отцовские значки из письма, которое Молчан хранил до моего появления, и те, что я срисовал осенью, позаимствовав бумаги из форта Зубовых. — Держи. Бери карандаш и отмечай все, что увидишь: скалы, развилки, приметные деревья. Лишним не будет.

Аскольд принял карту обеими руками — бережно, как реликвию. Впрочем, для пятнадцатилетнего оруженосца, впервые идущего вглубь Тайги с отрядом, она пожалуй, таковой и была.

— Как думаете, ваше сиятельство, — негромко спросил Рахметов, указав взглядом на карту, — доберемся сегодня до места?

— Должны. — Я пожал плечами. — Не ночевать же среди бурелома. Дорога вроде есть, осенью по ней еще грузовики ездили.

— Мне говорили, деревья здесь растут в пять-шесть раз быстрее обычного.

— Правильно говорили. А еще здесь водится кое-что посерьезнее деревьев. — Я усмехнулся. — Вы как, поручик? Не жалеете, что не остались в Орешке?

— Никак нет, ваше сиятельство. — Рахметов ответил без запинки, но и без напускной бравады. — В гарнизоне мне делать нечего.

— Ближе к весне попробуем вот сюда. — Я ткнул пальцем в точку на северо-востоке, где был обозначен неровный овал водоема и рядом — пометка: крохотный квадратик с перечеркнутыми линиями — каменюка с письменами. — Но сейчас туда точно не доехать.

Рахметов склонился к карте, прищурился — и ничего не спросил. Просто запоминал.

— Скажите, поручик, — Я чуть понизил голос. — Я не слишком круто обошелся вчера с вашими товарищами?

— Это вы про Меншикова, ваше сиятельство? — Рахметов чуть помедлил — явно выбирал слова. — Как по мне — правильно все. Давно пора было.

— Что, не дружите? — усмехнулся я.

— Отчего же, ваше сиятельство. Офицер-то он толковый — отважный, да и ума хватает. Дар — дай Матерь каждому. Только спеси многовато. Займется делом — глядишь, пылу и поубавится.

Рахметов говорил без злобы, без ехидства — но и без страха сказать лишнего про наследника древнего рода. Как-то буднично, будто старший о младшем.

Как знать — может, так оно и было: года рождения офицеров я не проверял, а на глаз — попробуй разбери: татарские скулы и темные глаза Рахметова не выдавали лет. То ли двадцать с небольшим, то ли постарше. Если так, поручиком он, может, стал и по полной выслуге — а не как остальные, которым звезды на погоны вешали из уважения к почтенным родителям.

Без титула на службе сложнее.

Но не успел я спросить, как грузовик вдруг дернулся и встал, будто ткнулся бампером в сугроб.

— Ваше сиятельство! — крикнул водитель из кабины. — Впереди не проехать!

Я махнул через борт. Метрах в двадцати просеку перегородил завал: огромная ель легла поперек дороги, а поверх нее — еще две помельче, вперемешку со снегом и обломками веток. Пройти, пожалуй, можно, а вот объехать вряд ли — по сторонам деревья стояли густо. Несколько солдат уже выбрались из второй машины и теперь стояли рядом, прикидывая масштаб бедствия.

— Ваше сиятельство, может, в объезд? — предложил кто-то. — Вон, левее вроде как ложбина…

— Ложбина, — повторил я, разглядывая снежную целину, под которой мог прятаться и камень, и яма, и Матерь знает что еще. — Не надо нам левее… Ну-ка расступись!

Пламя вспыхнуло на ладони — жаркое, плотное, золотое с белым. Со стороны, должно быть, все это выглядело внушительно: молодой князь выходит к завалу, небрежно поднимает руку — и три ели вместе с ветками и прочим мусором превращаются в дымящуюся прогалину. Стволы не сгорели целиком — скорее разлетелись на куски, обугленные по краям, а снег испарился мгновенно, оставив мокрую черную землю.

Первый ранг — это вам не шутки.

— Проезд свободен, — сказал я, гася пламя. — Грузимся.

Солдаты Рахметова переглянулись, а кто-то даже присвистнул. Сам поручик промолчал, но я заметил, как он чуть прищурился, разглядывая дымящиеся остатки завала. Видимо, прикидывал, сколько у него самого ушло бы времени расчистить дорогу магией.

Я уже шагал обратно к грузовику, когда Аскольд вдруг вскинул голову.

— Слышите?

Я услышал раньше — просто не успел сказать. Глухой рокот сверху, за кронами. Не гром — слишком ритмичный и не такой раскатистый. Скорее хлопки, один за другим, как будто кто-то очень большой и злой бил в ладоши.

— Стой! — крикнул я водителю. — Глуши мотор!

Грузовик, вздрогнув, замер, и оттуда один за другим полезли солдаты — даже те, кто прежде предпочитал остаться под тентом в теплом от дыхания кузове.

— Жуть-то какая… — пробормотал один,