ещё обидится, начнёт активнее трясти своими прелестями, — бормочу сквозь одеяло.

— Да нечем ей трясти, — смеётся он. Легко, буднично, с той самой ухмылкой, которой раньше поддразнивал только меня.

— Два комариных укуса с крошечными сосками, вот и вся ее прелесть.

Он смеётся.

А я замираю.

Мне должно быть легче.

Он пытается шуткой разрядить ситуацию.

Сказал: если тебе так будет спокойнее — пусть будет ужин.

Но мне вдруг становится страшно.

Он назвал её Ксюшей.

Не «твоя помощница», не «девочка из клуба», не «эта Ксения».

А Ксюша.

И сказал это мягко, буднично, как будто имя давно на языке.

"Два комариных укуса".

"Крошечные соски".

Откуда он знает?

Грудь — это не то, что видно на общих фото.

Это не спортивный костюм и не байк.

Это то, что открывается только вблизи.

Моё сердце делает резкий скачок, будто я услышала взрыв.

Не звук, не удар — взрыв внутренней гармонии, которая и так последние дни держалась на тонкой проволоке. И вот — проволока порвалась.

Громко. Без шансов на склеивание.

Я резко открываю глаза, откидываю одеяло и, босая, бегу через квартиру — на звук, на запах, на голос.

Он стоит в прихожей.

Поправляет ремень, как ни в чём не бывало.

Проверяет карманы.

Делает вид, что день начинается обычно.

— О, ты чего встала? — удивляется он, услышав мои шаги.

Я не отвечаю сразу. Подхожу ближе. Смотрю прямо в глаза.

— Ты видел её грудь? — спрашиваю. Тихо. Ровно. Как хирург перед разрезом.

И в эту секунду я не знаю, что страшнее — если он скажет «да»…

Или если солжёт.

— Что? — Марк оборачивается ко мне от зеркала с преувеличенно удивлённым выражением. Глаза — широко распахнутые, брови подняты. Словно и вправду не понимает, о чём я. И главное — о ком.

Но я не отступаю. Слова уже прорвались наружу, и сдержать их невозможно.

— Ты видел её грудь, — не спрашиваю, а утверждаю.

Потому что он не опроверг.

Не замял.

Не усмехнулся, не отмахнулся. Просто замер. И ждал, что я отступлю первой.

— Да не смеши, — бурчит он, отворачиваясь обратно к зеркалу. — Она постоянно ходит в этих своих полупрозрачных рубашках, в которых всё просвечивает.

— И ты смотришь, — говорю я, почти шепча, но голос хрустит о стекло. — Ты не просто видишь. Ты смотришь.

Он резко выпрямляется. Вздыхает.

— Не начинай, — устало бросает он.

Но я уже начала. И не собираюсь останавливаться.

— Тогда научи эту суку носить нормальный лифчик.

Чтобы соски не светили всем встречным.

Потому что, прости, Марк, но твой стояк скоро начнёт мешать тебе адекватно размышлять.

— Не ори! — резко рвётся он, оборачиваясь ко мне.

— Я даже не начинала.

Просто не очень хочется однажды узнать, что ты, царь логики, случайно напоролся на её рот, потому что... ну, соски просвечивали.

Он злится. И не знает, как это прятать.

И я вижу это. Чувствую — каждой клеткой.

— Ты несёшь чушь.

Остынь. Вечером поговорим, — шипит он сквозь зубы, забрасывая кошелёк и ключи в карман.

— Заставь её нормально одеваться, Марк, — произношу ровно, но каждое слово режет. — Она всё-таки твоя помощница, а не ведущая стриптиз-бара.

Он улыбается — резко, с горечью.

— У меня не офис.

А её грудь, между прочим, помогает в решении сложных вопросов.

Мои глаза расширяются. Потом я смеюсь.

Громко, коротко, почти истерично.

— А-а-а, вот оно как, — киваю. — Тогда я тоже начну ходить без лифчика.

Посмотрим, может, моя грудь поможет мне стать мэром.

Уверена, с таким подходом — вообще недолго ждать.

— Попробуй только!

— А ты меня останови! — кричу в ответ и скрываюсь в нашей спальне, в которой еще пахнет Марком, прежде чем глухой хлопок двери разрежет воздух, словно выстрел.

Тишина становится невыносимой.

Тело дрожит не от холода, а от эмоций, которым некуда больше деться.

Спать, конечно, уже не хочется.

Тем более что впереди вечер.

Надо приготовить ужин, выдраить всю квартиру, найти сервиз без сколов, разложить салфетки — и, главное, выбрать такое платье, чтобы эта сука Ксюшенька просто подавилась своими крошечными сосками.

От злости сама не замечаю, как прижимаю руки к груди.

К своей, настоящей, тёплой, весомой.

Потом — импульс. Навожу камеру телефона.

Делаю селфи. Простое. Без лица, но с телом, в полураскрытом халате.

Откровенное — в нужной степени. Не для публики. Не для сети.

Не для всех. Только для него.

Вот тебе, Марк. Напомню, кого ты теряешь, если продолжишь делать вид, что не замечаешь, как я отдаляюсь.

Что-то внутри меня оживает.

Саша говорила — «Покажи ему свою лучшую версию. Напомни, кто ты».

И может, это как раз и есть начало — пусть и сумасшедшее.

Я открываю диалог с Марком.

Без слов, просто прикрепляю фото и нажимаю "отправить".

Телефон отбрасываю на подушку, разворачиваюсь на спину и жду.

Секунды текут, как капли в раковину.

Потом минуты.

Никакой реакции. Ни звонка. Ни ответа. Ни даже смайлика.

Меня начинает трясти.

Хватаю телефон. Открываю диалог.

И тут до меня доходит.

В диалоге — пусто.

Никаких недавних сообщений.

Даже последнее селфи, отправленное ему на прошлой неделе, исчезло.

Что за…

С подозрением выхожу из чата. Смотрю список последних сообщений. И тут…

Холод пробегает по позвоночнику.

Я отправила селфи Савелию.

Савелий.

Парень, который вчера ещё вёз меня домой, сидел за рулём и говорил, что рад помочь тренеру.

Захожу в диалог.

Синие галочки.

Он прочитал.

И… печатает.

Сердце будто вываливается из груди.

Пальцы становятся ватными. В висках — стук, как от перфоратора.

Нет. Нет, нет, нет. Только не это.

Я хватаю сообщение, удаляю его у себя.

Жму "удалить у всех".

Закрываю глаза.

В строке — «печатает...» — замирает. Исчезает.

Молчание.

Я выдыхаю.

Медленно опускаюсь обратно на подушку.

Может, он всё понял. Может, не станет поднимать эту тему. Может, забудет...

Боже. Я ведь чуть не отправила ему свои соски.

Какой... позор.

Глава 15.

— Мам, а сыр ещё есть? — Тася роется в холодильнике, прикусывая губу. Босиком, в лёгкой майке и домашних шортах, она выглядит почти как ребёнок, только очень взрослый. Тот самый парадокс, когда твоя девочка уже почти женщина, но ты всё равно видишь в ней щёчки из детства и бантики из садика.

Она вообще не особо любит готовить.

Но