Реально помогает. Холодные закуски уже на большом подносе. Стол сервируется почти сам собой, как будто мы делаем это каждый день, а не в первый раз за год.

Но по ощущениям — народа сегодня будет много, и нужно готовить ещё. Гораздо больше.

— Закончился, похоже, — заглядываю в холодильник следом. — Давай закажем ещё.

Тася без споров плюхается на высокий табурет у барной стойки, закидывает стройную ногу на другую и запускает доставку на телефоне.

Её лицо светится экраном, а я замечаю, что на ней нет ни грамма косметики — и всё равно она прекрасна. Чистая, юная, острая как перец.

— Возьми ещё огурцов, сметаны, зелени… И кетчуп, кстати, тоже кончился, — диктую, наливая себе немного воды.

— А давай ещё те вкусные закуски с чипсами сделаем, которые острые?

— Давай. Только их надо сразу съедать, — улыбаюсь. — А то размякнут.

— А сырная нарезка? — продолжает она, не отрываясь от экрана.

— Не торопись. Времени ещё хватает. Всё успеем.

Она отрывается от телефона, вскидывает на меня быстрый, почти хитрый взгляд:

— И как ты вообще одна справлялась?

Я вздыхаю, опираясь на край стола.

— Во-первых, мне Анфиса помогала. А во-вторых, если опыт есть — всё можно.

Иди, разложи салфетки и свечи поставь. И с фруктами что-нибудь придумай, ладно?

— Доверяешь мне украшение, — бросает она с видом первоклассника, которому доверили нести кольца на свадьбе. Убирает телефон, встаёт.

— Ну, однажды я надеюсь прийти на ужин к тебе. Ты же планируешь порадовать нас внуками?

Тася фыркает, дерзко выгибая бровь:

— Ужас, мам. Ты же молодая. Неужели тебе всерьёз хочется стать бабушкой?

Я смеюсь — коротко, но с теплом. А потом, будто бы мимоходом, роняю:

— А что?

По крайней мере перестану творить всякую чушь и думать про Марка и его помощницу.

Мозг будет занят... другим.

На самом деле — да.

Вот даже сейчас — готовка, разговор с дочерью, хлопоты… Всё это помогает отвлечься от навязчивых образов. От мысли о том, в чём сегодня появится Ксения.

От страха, что я буду выглядеть коровой в новом платье, которое только сегодня пришло.

Я перемерила десятки, оставила три. Так и не выбрала.

Как будто это вообще что-то изменит.

Потому что рядом с Ксенией, я в любом из них всё равно буду выглядеть хуже.

— Я бы не отказалась снова понянчить малыша, — тихо говорю, почти себе.

— Так своего рожай и няньчи. Ты ещё молодая, — отзывается Тася легко, будто мы обсуждаем не внуков, а новое блюдо.

И говорит она это без малейшего напряга. Как будто быть единственной — её укоренившееся право.

Ей всегда нравилось быть центром внимания.

Единственной дочкой. Единственной вселенной.

Я никогда не слышала от неё желания иметь брата или сестру.

И вот, впервые, она допускает мысль, что может разделить центр.

Пусть и в ответ на мой намёк.

Но это что-то значит.

А где-то на подкорке начинает тихо крутиться мысль:

Если уж и будет у неё ребёнок… то у него будут восточные черты.

Тёмные глаза. Упрямый подбородок. Строгие брови.

Тася не признается. Ни за что.

Но я знаю.

Симпатия к Тагиру есть.

Даже если сейчас она называет его своим врагом номер один.

Я выхожу в гостиную и на мгновение замираю у дверного косяка.

Комната будто изменилась: несколько столов, выстроенных вдоль стен, покрыты свежими скатертями, украшены яркими фруктовыми композициями, россыпью свечей и цветами, которые Тася аккуратно расставляет по вазам.

Она напевает себе что-то под нос — знакомую мелодию из детства, но слова ускользают. Её плечи расслаблены, движения лёгкие, почти танцующие. В этот момент она напоминает мне меня — ту самую, какой я была когда-то. До всего.

За последние два дня я выжала себя до предела.

Драила квартиру до звона.

Стирала шторы, отпаривала складки, ползала с щёткой вдоль плинтусов, вычищая каждый угол.

Чистила обивку дивана, перебирала посуду.

Работала с таким остервенением, будто от порядка в доме зависит, будет ли порядок в жизни.

Словно кто-то придёт оценивать чистоту пола, а не мои морщины или испуг в глазах.

Даже мама, узнав про вечеринку, решила появиться.

И не одна.

С моим биологическим отцом.

Этот факт всё ещё отдаёт горечью на нёбе, хотя с годами я научилась его принимать, почти беззвучно.

Они были вместе в молодости, мама — юная, красивая, своевольная, он — студент старших курсов, подающий надежды. Но мама вышла замуж за другого, скрыв беременность.

Свою правду я узнала только на втором курсе.

Когда он вдруг появился в университете — новый профессор, обаятельный, харизматичный.

И начал проявлять ко мне странное внимание.

Сначала я даже подумала, что он влюблён.

Смущалась, избегала взглядов, старалась не оставаться наедине.

Пока однажды он сам не признался.

Что он — мой отец.

Это перевернуло всё.

Забавно, но именно ревность Марка к нему, к «профессору», которого он сразу невзлюбил, и послужила толчком для его симпатии.

Сначала раздражённой, потом — настойчивой, яростной.

Он почувствовал угрозу. И впервые вгляделся в меня по-настоящему.

Когда Малышев — мой тогдашний отец, который растил меня — запихнул меня в психиатрическую клинику, именно Александр вытащил меня оттуда.

Он поселил меня у себя.

Именно там тогда жила Сашка.

Та самая, что стала моей лучшей подругой.

Она была красивой, дерзкой, неудобной — и, как оказалось, невероятно преданной.

В погоне за стабильностью почти вышла за Александра.

Он был взрослым, обеспеченным, солидным.

Но в последний момент она поняла, что шалаш с Мироном ей ближе, чем мрамор с подчинением.

Они остались вместе. И сегодня Сашка, тоже появится — с тем самым Мироном, под руку, с искренней усмешкой и тихой насмешкой во взгляде.

А Александр…

Он вернулся к моей матери.

К той самой женщине, которую, несмотря на её сложный характер, любил всю жизнь.

Тихо, преданно, с какой-то почти детской верой, что всё можно исправить.

И сегодня все они соберутся здесь, в этой комнате, которую я так старательно готовила.

Звонок в дверь вырывает меня из размышлений — словно прервал внутренний монолог, который слишком затянулся.

Тася тут же поднимает голову, вскидывает брови и бежит переодеваться, как будто её подстрелили.

Она никогда не волнуется.

Точно знает, что наденет.

И главное — знает, как она выглядит в чём угодно. Даже в мешке из-под картошки она была бы ослепительной. Без единого усилия.

А я…

Я стою в домашнем халате,