него короткие, ровно подстриженные ногти. Длинные, обволакивающие пальцы.

Волна тепла поднимается вверх по моим ногам.

— Почему? — спрашивает он.

Мои глаза пулей взлетают к его лицу. Что ты творишь?

— Почему немецкий? — повторяет он невозмутимо.

Щеки горят.

— Просто...

Убери ноги, приказываю я себе. Он тебя не удерживает. На самом деле он абсолютно расслаблен в кресле. Лишь слегка заинтересован моими рассказами об академических неудачах. Подушечка большого пальца, огрубевшая от хлорки, неторопливо скользит взад-вперед по косточке на лодыжке. Он вообще осознает, что делает?

— Медшколы любят иностранные языки, — выдавливаю я. Голос звучит хрипло. Скорее как сухое карканье.

— А тебе нравятся иностранные языки?

Его взгляд прикован ко мне. Тяжесть его руки ощущается на моей коже так, будто ей там самое место, и это не оспаривается.

Мне удается как-то неопределенно мотнуть головой. Мысль «Нет, мне не нравится учить языки» сейчас так же далека от меня, как галактика Колесо Телеги. Пульс стучит где-то в ушах. Между ног.

— Может, тебе стоило взять норвежский, — шутит Зак. Из-за стола ему не видно, что происходит. — Тогда Лукас мог бы тебе помогать.

— Шведский, — машинально поправляю я. Рука Лукаса обхватывает пятку моей стопы в затяжной ласке.

— Ох, черт — прости, чувак.

— Всё нормально. Тот же полуостров.

Его большой палец вдавливается в мой свод стопы — сильно, уверенно. Я прикусываю нижнюю губу. Крепко.

Зак, чьим хобби, судя по всему, является опрос всех встречных об их пятилетнем плане жизни, спрашивает:

— Собираешься вернуться туда, когда закончишь учебу?

— Посмотрим.

— Твоя девушка живет здесь, да? Постой — ты же вроде встречался с прыгуньей?

Его глаза метнулись к моим.

— Это ведь была не ты?

— Нет.

Я откашливаюсь. Сознательно замедляю дыхание, пока рука Лукаса скользит выше, под край моих леггинсов.

Зак всё равно кивает.

— Понял. — Он смеется. И после неловкой паузы: — А ты? — Он направляет на меня карандаш. — Ты встречаешься с пловцом?

— Я? Я...

Внезапно рука Лукаса смыкается на моей щиколотке, как кандалы, будто я — нечто, что он должен держать, контролировать и сдерживать. Мой мозг дает сбой. Я уверена, что все — Лукас, Зак, библиотекарь на первом этаже — слышат неровный стук моего сердца.

— Нет, — отвечает Лукас, не отрывая взгляда от моих глаз. Голос рокочущий и спокойный. Его рука — как тиски, и...

Просто я так устроена. Это прописано в моих нейронах — то, как сильно мне нравится сила в его хватке. Его размер. Та легкость, с которой он мог бы подавить меня. Он мог бы заставить меня что-то делать, и осознание этого разжигает тупую ноющую боль внизу живота. Но он не станет — не станет, пока я не дам добро. И именно это знание согревает изнутри и делает боль еще острее.

В этом нет ничего аморального. Это никому не вредит. Здесь нет жертв, но, может, это всё равно как-то неправильно? Как минимум, это так чертовски... я даже не знаю, гетеронормативно с моей стороны. Гендерно-конформно. Регрессивно. Стереотипно. Банально. Ненавижу это.

Я обожаю это.

— Значит, с прыгуном? — шутит Зак, несколько неуклюже, и мне нужно заново связать нить разговора. Встречаюсь ли я с пловцом. Или с... ах.

— Нет, — говорю я, и Зак кивает, будто я дала правильный ответ.

Он извиняется негромким «сейчас вернусь», и мы с Лукасом остаемся одни; его прикосновения снова стали легкими. Я открываю рот, чтобы спросить, что он творит, почему сейчас, почему здесь, но... я так и не открыла рот на самом деле.

Я просто смотрю на него, легкие и сердце всё еще не в порядке.

— Он пытался выяснить, свободна ли ты, — говорит он мне. Его будничные ласки продолжаются мелкими, легкими движениями.

Я сглатываю. Собираюсь с мыслями.

— Я это поняла.

— Да неужели? Правда?

Честно говоря — нет. Но это никак не связано с моей невнимательностью, а целиком и полностью — с его руками.

— Я не тупица.

Он издает низкий звук в горле. К этому моменту я знаю его достаточно хорошо, чтобы понять: это не знак согласия.

— Ты помнишь Кента Ву?

— Я не... погоди. Пловец?

— Баттерфляй. Дистанция. Он был на последнем курсе, когда ты пришла в команду.

— Кажется, помню.

— Он дважды пытался пригласить тебя на свидание.

— Что? — Я хмурюсь. — Откуда ты... откуда тебе вообще это знать?

— Мы были хорошими друзьями. И до сих пор дружим. — Он барабанит пальцами по тыльной стороне моей стопы. — Он тебя заметил. Мы обсуждали это.

Обсуждали это? Что это вообще значит? Лукас, вероятно, путает меня с кем-то другим. Пловцы и прыгуны связаны более тесными узами, чем нам нравится признавать, в основном потому, что наши хаотичные графики совпадают достаточно, чтобы втиснуть туда немного секса.

— Ты путаешь его с Хасаном. Он звал меня, когда я еще была со своим бывшим, миллион лет назад...

— Миллион?

— Два. Два года назад. — Я прикусываю щеку изнутри. — Ты слишком буквален.

Уголок его губ дергается.

— А ты склонна к преувеличениям.

— Это риторическая фигура, также известная как...

— Гипербола, да.

Его большой палец скользит по коже, и я почти содрогаюсь. Кажется, он оценивает меня, будто я кусок мяса.

— Кент был после Хасана. Ближе к концу сезона.

— Я не...

— Не помнишь. Потому что ты никогда не замечала. Не переживай, Кент счастливо помолвлен, я как раз получил приглашение на свадьбу.

Я отвожу взгляд. Его ладонь всё еще теплая на моей коже, и то томительное чувство всё еще струится вниз по моему позвоночнику, но смысл сказанного им ложится тяжелым грузом в желудке.

— Я не тупица, — повторяю я.

— Нет. Ты просто держишь голову опущенной. Фокусируешься на том, что можешь контролировать, и отсекаешь всё остальное настолько, насколько это возможно, чтобы твой мир не рухнул. Верно?

Я выдыхаю.

— То, что Пен поделилась чем-то личным, чем не должна была, не значит, что ты меня знаешь.

Получилось довольно твердо. Я горжусь собой. Вот только реакция Лукаса — не раскаяние, а ирония; на его губах начинает играть та самая кривая ухмылка, и я не...

— Готовы продолжить? — спрашивает Зак.

Я делаю то, что должна была сделать пять минут назад — убираю ноги и поджимаю их под себя.

— Да.

Я улыбаюсь Заку, не глядя на Лукаса и не дожидаясь, пока он мне подыграет.

ГЛАВА 18

Во время утренней тренировки в четверг, когда все остальные группы базовых прыжков уже отработаны, я стою на краю трехметрового трамплина. Голова опущена, глаза закрыты, а в черепную коробку изнутри бьются два слова.

Внутрь. В группировке. Внутрь. В группировке.

День