мне волосы со словами, что локоны делали меня похожей на мать, то возникало ухоженное лицо мамы, настойчиво убеждающей меня, четырнадцатилетнюю девчонку, что единственный сын ее хорошего друга Энтона Чейса, с которым они вместе учились в академии, ужас как хорош собой. Алекс красивый, добрый и талантливый! Как, заморозив ковер в поместье у Чейсов, она заявляла о том, что вынудит выйти замуж за этот кладезь талантов, словно мы жили в темные времена первородного языка и девушки не имели права выбора.

Я сгрызла половину жестяной банки карамельных шариков, но такое количество лжи было невозможно ни заесть сладким, ни переварить. Все равно к горлу подступала желчь.

Наконец на втором этаже раздались приглушенные голоса, потом на лестнице зазвучали шаги. Когда любовники спустились в холл, я громко произнесла:

— Ты именно это имела в виду, когда говорила, что наши семьи тесно связаны?

Изумленная пауза была достойна лучших театральных подмостков! Какой там клуб любителей-театралов в белых подштанниках, молчание любовников тянуло на королевскую сцену.

Я поднялась с дивана, простучала каблуками к дверному проему и, скрестив руки на груди, привалилась плечом к косяку. Мама в шелковом халате и Энтон Чейс в отцовской белой рубашке выглядели такими же ошеломленными, как и я всего пару часов назад. Но у меня было время осознать случившееся, а у них — нет.

— Кажется, теперь я понимаю, почему ты каждый сезон меняешь горничных, — холодно улыбнулась я. — Господин Чейс, отличная рубашка! Я помню, как мы с папой ее выбирали.

Темные глаза Энтона вспыхнули нехорошим огоньком. Он что-то хотел сказать, но мама дернула его за руку, приказывая прикусить язык.

— Шарлотта, ты все неправильно поняла! — в ее голосе, впервые на моей памяти, прорезались визгливые, истеричные интонации.

— Я видела вас двоих обнаженных и в кровати, — прямо заявила я, бросив на Энтона косой взгляд, и вдруг подметила, как внешне они сильно похожи с Алексом. — Думаю, я поняла все правильно, поэтому сейчас время не для скандала, а для переговоров.

Мы устроились тут же, в синей гостиной, подозреваю, видевшей много непотребных вещей, но с шантажом столкнувшейся впервые. Заняли места, как фигуры на шахматной доске перед серьезной партией. Мне досталось кресло, в котором обычно сидел отец. По-моему, весьма символично, как любила говорить Вербена.

— И долго у вас это длится? — спросила я, но тут же оговорилась: — По-видимому, очень долго, поэтому не отвечайте. Полагаю, Ирэна в курсе, а отца я слишком уважаю, чтобы рассказывать… о таких вещах.

— Твой отец обо всем знает! — бросила мама.

— Значит, ты будешь не против, если мы поговорим об этом за семейным ужином?

— Не много ли ты себе позволяешь? — проворчал Чейс.

— Полагаю, вы позволяли себе в этой гостиной гораздо больше, — улыбнулась я одними губами. — Хотите стереть мне память с помощью магии, да? Я права, мама? Признайся, ты сидишь и обдумываешь, насколько будет бесчеловечно превратить единственную дочь в калеку, чтобы сохранить секрет. Так?

Вообще, я просто бравировала, но она отвела глаза.

— Господи, ты действительно об этом думаешь! — изумилась я. — Ради кого? Ради этого человека?

— Просто скажи, чего ты хочешь, — глухо произнесла она.

— Помолвка! — Я повернулась к Энтону: — Вы расторгнете обручение по соглашению сторон, и я не заплачу вам ни сантима. Думаю, вы достаточно имеете от нашей семьи.

— Еще? — коротко бросил он.

— Мама, ты больше никогда не заговоришь о свадьбе с Александром! Согласись, выдать меня замуж за сына своего… настолько близкого друга — даже не дурной тон, этот поступок находится за гранью добра и зла. Хуже разве что выдать за самого друга. Или позволить ему оставить собственную дочь в одном исподнем. Считаешь, что это должно меня отрезвить? Поверь, отрезвило. К предательству родной матери ни в одной академии не готовят.

— Шарлотта! — посмела она возмутиться.

— А я не права? — ощетинилась я. — И верни мне цветы Эна Риона. Их подарил мужчина, которого я люблю. Знаю, что они у тебя.

— Верно, — прошелестела она.

— Верно — это когда они на моем теле, а не в твоей шкатулке.

Мама шумно вздохнула, набрав полную грудь воздуха и явно намереваясь по привычке выдать уничижительную отповедь, но, видимо, догадалась, что ситуация не подразумевает лекций о дочернем уважении, и промолчала.

— Верни сейчас, мама! — кивнула я на двери гостиной.

— Хорошо, — сквозь зубы процедила она в ответ.

Мама поднялась с дивана, затянула пояс халата и походкой ледяной королевы, разве что не оставляя снежных следов, отправилась на второй этаж. Мы с Энтоном остались вдвоем, друг напротив друга.

— Отмените запрет Ноэлю Коэну на въезд в королевство, — резковато произнесла я.

— Даже я кое-что не в силах сделать, — отказал он в просьбе. — Должно пройти не меньше пары лет, прежде чем подавать ходатайство. По просьбе твоей матери его величество лично подписал запрет. Ты знаешь вспыльчивый характер короля, нужно время.

— Сколько?

— Год или два, когда все забудется.

— В таком случае на эти год или два я хочу уехать за Крушвейскую гряду по программе обмена студентами с Норсентской королевской академией. Записать меня в какую-то группу ведь в ваших силах?

— Безусловно, — сухо отозвался он.

На лестнице зашелестели быстрые шаги — мама торопилась вернуться со второго этажа, и мы прервали разговор.

— Господин Чейс, буду ждать хороших новостей. — Я поднялась с дивана, подхватила со стола сумочку и усмехнулась: — Мои наилучшие пожелания Ирэне. И еще… бога ради, снимите эту рубашку!

Я вышла в холл. Ледяными нервными руками мама передала крохотную шкатулку-табакерку, украшенную резьбой и драгоценными камнями. На черной ткани лежала знакомая бляшка размером с монетку с выгравированным символом первородного языка. Она тускло светилась в дневном свете, падающем из узких решетчатых окон.

— Я одного не понимаю, — закрыв крышку с громким хлопком, я посмотрела в мамино лицо, самое обычное — непроницаемое и холодное, — как ты можешь быть такой идеально лицемерной?

Мама поджала губы.

— Когда-нибудь я прощу тебя, но не сейчас, — кивнула я, хотя она и не думала извиняться за то, что пыталась сотворить с моей жизнью.

— Я не нуждаюсь в твоем прощении, Шарлотта, — с ледяной интонацией заметила она.

— Уверена, об этих словах ты будешь сожалеть больше всего, — усмехнулась я и вышла из дома на аккуратно вычищенные от снега ступеньки. Полной грудью вдохнула холодный воздух и спустилась с крыльца.

В Ос-Арэт пришлось добираться с извозчиком. Оказалось, что кучера мама тоже отпустила на выходной. Покачиваясь в такт карете, я вновь открыла маленькую шкатулку, вытащила символ Эна Риона и аккуратно приложила к внешней стороне запястья. От телесного тепла живой магический металл за