Еще, как бы тривиально ни звучало, шарик яблочной карамели. Очень от нервных встрясок помогает.

— Что скажешь, Ноэль?

— Я по-прежнему согласен с твоей матерью. Эгоистично удерживать тебя ради туманных перспектив в королевстве, где нас никто не ждет.

— Тогда зачем ты меня остановил? Обняться напоследок?

— Я остро понимаю, что вряд ли мне поможет еще одна татуировка, чтобы войти в жизнь, где тебя нет.

Господи, и почему этот мужчина все еще продолжает говорить о расставании?

— Возвращайся, — едва заметно улыбнулась я, понимая, что он почти сдался. — Ты стоишь перед открытой дверью, Ноэль.

— И ты меня примешь?

— Конечно. — Я помолчала и, подняв голову, посмотрела в его нахмуренное, сосредоточенное лицо. — Но прощения ты попросить обязан. Попробуй, маэтр Коэн, ты удивишься, узнав, какая у тебя отходчивая девушка.

Вообще, думала, что он просто извинится, но мы по-разному представляли, как нужно просить прощения. Способ Ноэля мне понравился больше. Так отчаянно, сладко и горячо он не целовал меня даже в нашу первую ночь. Когда платье было напрочь смято и дурак бы догадался, что на втором этаже читального зала мы вовсе не читали книжки, смотритель не выдержал и поднялся проверить, что происходит. Полагаю, теперь на втором ярусе появится отдельный архивариус, приглядывающий за порядком.

Основательно мирились мы уже в общежитии, крепко-накрепко заперев дверь. Когда я засыпала, расслабленная и такая счастливая, что сама себе завидовала, Ноэль сладко поцеловал меня в плечо.

— Больше всего на свете я хочу, чтобы ты приехала, — прошептал, щекоча дыханием.

— Это хорошо, — пробормотала я сквозь накатывающую дрему. — Иначе я заявлюсь на твой холодный полуостров, а ты и ждать не будешь…

В четверг я сдала Канахену сочинение, написанное без единой ошибки и три раза проверенное родовитым северянином, а в пятницу проводила этого самого северянина к портальным воротам. Пожалуй, не броситься за ним следом оказалось самым трудным поступком в моей жизни.

Стена перехода, как черная дыра, поглощала людей и дорожные сундуки, озаряя зал короткими вспышками. Мы с Ноэлем целовались отчаянно, так, что было больно губам, и ни о чем не говорили. Казалось, если я открою рот, то начну рыдать в голос, как будто кто-то умер. Не к лицу принцессам плакать, как деревенским простушкам.

— Маэтр Коэн! — позвал куратор Чи, вежливо ожидавший в сторонке, пока мы попрощаемся. — Уже пора идти.

Магистру надлежало проводить подопечного до портала, словно Ноэль собирался сбежать. Или вместо холодного северного полуострова взял бы и умотал куда-нибудь во влажный Эл-Бланс, где даже зимой стояла страшная духота.

— До Норсента всего один портальный переход, Чарли, — повторил Ноэль уже однажды высказанную мысль. — Очень короткое расстояние. Я напишу, как только доберусь до дома.

— Удачного перехода.

Он поднял дорожный саквояж и направился за защитный полог, отделяющий портал от людного зала. Я стояла возле прозрачной стены и следила, как страж, хмурый человек, ничего не знающий, но смотрящий на моего парня, словно на преступника, ставил на документах красную метку и запрещал въезд в королевство. Нам еще предстояло побороться за право Ноэля вернуться в Шай-Эр.

Прежде чем войти в портал, северянин остановился. Нас разделяло не более шага, но плотная прозрачная стена, гудящая от переизбытка магии и заметная даже невооруженным глазом, не позволяла протянуть руку.

— Я хочу видеть на тебе мою обручальную нить, — вдруг проговорил он. — Слышишь?

— Пощади! Я еще за предыдущую не расплатилась, — не удержалась от мрачной шутки. — Подозреваю, маэтр Коэн, в итоге к вам приедет полностью разоренная невеста.

— У меня достаточно денег, Чарли, но нет уверенности, что ты не сбежишь к другому парню, пока мы находимся на расстоянии.

— К другому парню? — искренне рассмеялась я. — Не мечтай! Так просто ты от меня точно не отделаешься!

Всю дорогу до «высокого» квартала, где находился родительский дом, перед глазами стояла сцена, как Ноэля поглощала черная портальная стена. Однажды он спросил, о чем я сожалела по-настоящему. Глядя на вспышку, ознаменовавшую переход из Шай-Эра в Норсент, я действительно жалела, что не могла прыгнуть следом, вжаться в его широкую спину и никогда не отпускать.

Теперь было ясно, что главное испытание в любви — уметь отпустить. Не важно, куда и на какое время: на свободу или в соседнее королевство, на минуту, на год или навсегда. Ноэль отпускал меня не раз. Понятия не имею, как он сумел пережить столько крошечных расставаний.

Наш старинный особняк окружал самый обычный сад с яблоневыми, сливовыми и грушевыми деревьями, зимой напоминающими голые скелеты. Заваленный снегом, без вечнозеленых хвойных, он выглядел жалким, но зато ничто не мешало дневному свету щедро вливаться в окна спален.

На стук молоточка никто не открыл. Пришлось найти в ридикюле резной ключ и самой отпереть замок. Я настолько обалдела от сдержанного приема в родном доме, что не сразу обнаружила очередную странность: особняк обезлюдел. В смысле, обстановка никуда не делась: по-прежнему радовала глаз сдержанной импозантностью, намекающей, что обошлась владельцам в исключительно круглые суммы, но ни лакей, ни горничная ко мне не вышли.

— Матушка, вы здесь? — все больше недоумевая, позвала я, но комнаты отозвались тишиной. Возвращения дочери здесь явно не ждали.

В гостиной возле закрытого ширмами камина на кофейном столике стояли пара чашек с нетронутым кофе, хрустальный графин с вином и два бокала на высоких ножках. Тут же нашлась тележка с закусками под серебряными колпаками. Из любопытства я один приподняла, обнаружила внутри маленькие пирожные с масляным кремом. Значит, матушка еще не успела поменять и уволить всех горничных во главе с отцовским лакеем, как любила делать каждый раз, когда возвращалась на пару недель в Шай-Эр. Подозреваю, в столице скоро не останется ни одного простого горожанина, не пытавшегося удержаться в услужении у придирчивой Лилии Тэйр.

С возрастающим недоумением я поднялась на второй этаж и тихонечко постучалась в родительские покои. Никто не ответил, и я заглянула в комнату. На разобранной кровати в полутьме закрытых тяжелых портьер, обнявшись, крепко спали мама и Энтон Чейс. Обнаженные плечи, руки и торчащая из-под простыни мужская нога не оставляли простора для фантазии о том, чем именно эти двое были заняты. Чувствуя себя в нелепом сне, я ошеломленно втянулась в коридор, прикрыла дверь и огляделась вокруг, почему-то не узнавая собственного дома.

Ждать, когда они проснутся, пришлось почти два часа. Я сидела на синем диване с резными ножками, невидящим взглядом смотрела в окно и складывала кусочки очередной мозаики, пытаясь принять правду. В памяти всплывала то глубоко несчастная Ирэна, аккуратно поправляющая