— Она просыпалась дважды, — тихо доложил Дэмион, не вставая. — Первый раз почти сразу, как сняли стазис. Второй — час назад. Медсестра говорит, что это правильно, сон теперь обычный, и она восстанавливается. — Он замялся, что для Кросса было явлением редким, как снег летом. — Она спрашивала, где ты.

— А ты?

— Сказал — забирает нашу добычу. Она улыбнулась и сказала: похоже на него. — Дэмион поднялся, уступая табурет, и в движении его была вся усталость этого дня разом. — Я подышу. Пять минут.

Он вышел, а я сел на его место, ещё тёплое, и несколько минут просто смотрел, как она дышит — ровно и глубоко. Живая. Повязка на глазах лежала аккуратной белой полосой, из-под неё к вискам уходили тонкие следы заживляющей мази, и в тёплом свете фонаря лицо её казалось спокойным, почти взрослым. Во сне люди старше. Особенно те, кому пришлось резко повзрослеть.

Она почувствовала меня раньше, чем я решил, будить её или нет: дыхание сбилось, пальцы шевельнулись поверх одеяла, и голова повернулась на звук — точно на меня, без единой ошибки.

— Мертвец, — сказала она хрипло. Не спросила, констатировала, что меня уже радовало.

— Как узнала?

— Ты сидишь тише всех. — Она слабо усмехнулась уголком рта. — Дэмион дышит как загнанный, у Эйры позвоночник скрипит от прямоты, Лина ёрзает. А ты сидишь, как… как выключенный. Пришлось учиться слушать. Делать-то больше нечего.

Начало было бодрое, но я слышал, что бодрость эта — обёртка, и под обёрткой натянута струна. Я взял её ладонь — маленькую, сухую, горячую после стазиса — и струна задрожала.

— Алекс. — Голос упал до шёпота, и вся напускная взрослость слезла с него, как краска. — Я вас всех подвела?

— Нет. Ты сделала всё, что смогла.

Она усмехнулась — криво, одними губами, и от этой усмешки на перебинтованном лице у меня внутри что-то повернулось.

— Но этого было мало. Ведь так?

Вот он и наступил, тот самый момент, когда полагалось соврать. Погладить по голове, сказать «что ты, что ты, ты умница» — и оставить её наедине с этой ложью, которую она распотрошит за полночи, потому что Зрящую не обманешь даже слепую. Жалость — это яд с отложенным действием. Я такого добра не держу.

— Хочешь услышать, что ты могла больше? — спросил я ровно. — Да. Могла. Но у нас не было времени подготовить тебя лучше. В тех условиях, что были, ты сделала максимум. Ты крикнула про пролом раньше, чем его увидели все остальные. Твои ложные силуэты купили Эйре и Лине те секунды, на которые их не хватило бы. Ты работала до последнего мгновения, пока тварь не сбила тебя с ног. Это не «подвела». Это называется — воевала.

Она молчала. Пальцы в моей ладони сжались и разжались.

— А теперь я балласт, — сказала она тихо и очень спокойно, и это спокойствие было хуже слёз. — Который мешает команде.

И вот тут я улыбнулся. По-настоящему, хищно, так, как улыбаюсь перед хорошей дракой, — и пусть она не видела этой улыбки, но я знал: услышит. Такие вещи слышны в голосе лучше, чем видны.

— Напомни-ка мне, Морок, — сказал я, — разве с открытыми глазами у тебя выше результативность по предвидению?

Пауза вышла долгой, и я почти слышал, как под повязкой распахнулись бы глаза, если бы могли.

— Что?

— Простой вопрос. На жеребьёвке ты вытянула белый камень из чаши — с закрытыми глазами, даром, чистой работой Зрящей, и весь зал купился на слепого котёнка. Удары ты видишь раньше, чем они рождаются, — глазами? Нет. Тем, что глубже глаз. Пролом сегодня ты почуяла спиной. Меня сейчас узнала по тишине. — Я наклонился ближе. — Твой дар никогда не жил в глазах, девочка. Глаза были костылём, на который ты опиралась, вместо того чтобы учиться ходить, а теперь костыль забрали. Больно? Больно. Но знаешь, что я вижу с точки зрения наставника? Что у меня появился ученик, которого больше ничто не отвлекает.

— Ты… — Голос у неё сорвался, и она сглотнула. — Ты сейчас серьёзно? Это не… не утешение такое?

— Я похож на человека, который утешает?

— Нет, — честно сказала она, и сквозь дрожь в голосе впервые пробилось что-то живое. — Ты похож на человека, который сейчас скажет, что тренировки с завтрашнего дня.

— С послезавтрашнего. Завтра регламент, и Кайра тебя не отпустит. — Я позволил себе усмешку. — А с послезавтрашнего будем учиться заново: слушать шаг, дыхание, воздух, чуять намерение до того, как оно станет движением. Я читал о бойцах, которые дрались с повязкой на глазах против пятерых зрячих — и зрячих потом хоронили. Не потому, что глаза не нужны, а потому, что научившийся обходиться без них начинает видеть больше всех.

— Пятерых, — повторила она. В голосе, ещё мокром, уже проклюнулся тот самый азарт, за который я когда-то и взял её в команду. — Врёшь ведь.

— Проверишь. Лет через пять.

Она засмеялась — коротко, сквозь нос, тут же охнула, потому что смеяться с животом ей было рано, — и заплакала. Сразу после смеха, без перехода, тихо и наконец-то по-настоящему. Я сидел, держал её ладонь и не мешал. Это были правильные слёзы. Не те, что разъедают, а те, что промывают рану. Целитель отличает.

Когда слёзы кончились, она уже почти спала — стазис берёт своё, тело добирает украденное. Пальцы её ослабли в моей ладони, дыхание выровнялось, и я уже собрался вставать, когда она пробормотала — на самой границе сна, тем бесцветным голосом, каким говорят не люди, а их дар:

— От тебя две тени, Мертвец. Одна твоя. Вторая — холодная и смотрит.

И уснула, а я сидел не шевелясь, наверное, ещё с минуту. В палатке пахло травами и спиртом, фонарь давал тёплый охристый свет, где-то снаружи переговаривалась смена егерей — мир был обычным, будничным, сонным. А у меня по хребту, между лопаток, медленно полз холод. Зрячей она видела чужие удары. Слепая — начала видеть чужие тени куда ярче. Что означало смену канала, на более глубокий.

И первым, что он разглядел на новой глубине, оказался мой жилец.

Спи, девочка. Об этом мы поговорим не сейчас. И желательно — никогда.

Дэмион ждал снаружи, у входа, и по