Картезий – как Мы любим его называть, поскольку он стоит в одном ряду с великими человеками, имеющими (скорее) однословные имена, как Платон, или Ньютон, или Цумпфнагель (род. в 2067 году в Вене), – был в конечном счете сомневающимся человеком, который учился все меньше доверять даже собственным скороспелым выводам. В его внушительном мозгу страстное желание знать и познавать боролось с довольно задиристым нравом, сделавшим когда-то хилого ребенка, наполовину сироту, послушного воспитанника могущественной, собирающей тысячу учеников школы иезуитов Ла-Флеш (подобные сооружения, с чередой внутренних дворов и обширными парками, подчас смутно всплывают в Нашей памяти…) сперва солдатом левомольцев, сражавшимся за Морица Нассауского, а затем правомолящимся бойцом на стороне Макса Баварского, кузена того длинноносого императора Фердинанда.

Мы отнюдь не опрометчиво, а абсолютно намеренно говорим о молящихся в разных направлениях и с разной степенью сумасбродства, поскольку относимся к религиозным убеждениям человеков со снисходительным, хотя порой и опасливым безразличием. Цивилизационный уровень планеты определяется не количеством и истовостью ее БОЖ!Жественных теорий, а практическим миролюбием, с которым встречаются друг с другом их приверженцы. А вот с этим-то в век Картезия дело обстояло не очень. Ульмские снежинки, сейчас в вихре пляски тончайшими, как пудра, кристаллами оседая на рукавах его плаща и отворотах перчаток и тая на них, были похожи на маленькие безымянные человеческие жизни в ледяной вьюге его времени, которое развязало большую войну стран, правителей и религий. Чуть ли не бесконечные битвы и сражения, разруха и опустошения будут сопровождать всю жизнь Декарта, словно зима никогда не заканчивалась.

Как бы обиженный, сверкающий взгляд императора Фердинанда, преследовавший его с той солнечной осени во Франкфурте до утонувшего в снегу Ульма, вероятно, был вызван особыми обстоятельствами. Картезию казалось, что Фердинанд чуть ли не разглядел его страстное желание видеть всё новые дворы правителей, города, страны, после коронации еще одно сражение, а после этого следующее, в других городах и странах. Взгляд Фердинанда упрекал его в пагубном скитальчестве – или, может, в недостатке благочестия, ибо император чувствовал, что изнанкой картезианского авантюризма была склонность не к молитве и штудированию религиозных писаний, а к подозрительному для него мощному абстрактному умствованию в уединении по ту сторону здравого смысла? Нам самим, агентам, уполномоченным Внешнего министерства, следовало бы считать, что невысказанные упреки императора касаются больше Нас, чем Декарта. В конце концов, это Нам, чтобы укротить опасного мыслителя или занимать его чем-нибудь, не давая приблизиться к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ, не пришло в голову ничего другого, как постоянно заставлять его колебаться между двумя крайностями, которые он считал естественными полюсами своей души. Если он слишком много умствовал, Мы выталкивали его в мир. Если же там ему грозило угодить в дурное общество или даже погибнуть, Мы гнали его назад в рабочий кабинет.

Дело Рене Декарта едва не стоило жизни троим Нашим агентам и потому нуждается в регулярном изучении и осмыслении. В этом смысле Сабина оказала Нам любезность своей симпатией к говорящим машинам (и конкуренции между добивающимися ее поклонниками), поскольку, двигаясь в ганглиях или пещерных коридорах какого-нибудь трудного для понимания дела, Нам стоило бы помнить не только о наших успехах и значительных возможностях, но и о Нашем провале и его причинах. Для Внешнего министерства такие феномены, как Картезий, сложны, ибо они в любом случае ускоряют развитие цивилизации, но не обязательно в направлении высшей цивилизованности. Его склонность к радикальному мышлению, к глубоким сомнениям, к ниспровержению авторитетов, к ясности и достоверности, разумеется, увеличила шансы человеков соблюсти на одно или два цивилизационных требования больше. Он и ему подобные независимые ученые, которые повсюду в Европе проводили новые, свободные, непредвзятые исследования вне университетских стен и все больше общались посредством писем, рассылавшихся вскоре во все концы, образовали, словно ведущие переписку многомудрые грибы в париках, новый цивилизационный мицелий, сеть мыслителей, охватившую многие страны и обозначившую прогресс и уход от закоснелого деспотического мышления пращуров.

Однако Картезий столь мощно опережал свое время, что уже в отрочестве и юности в иезуитском коллеже Ла-Флеш грозил приблизиться к порталу и тем привлек внимание Внешнего министерства. Когда он, окончив юридический факультет, где учился без особого интереса, молодым девятнадцатилетним мужчиной снял дом в Париже, уединился там, пуская к себе лишь немногих друзей-математиков, а остальным, чтобы не мешали ему спокойно заниматься исследованиями, объявив, что надолго уезжает к отцу в Бретань, министерство забросило в мозг одного молодого косоглазого алгебраиста своего агента! МхОррг!ха. Тот убедил Картезия, что в двадцать первый день рождения он должен проявить себя мужчиной и отправиться на военную службу.

Поскольку в его родной стране после ужасающих массовых убийств левомольцев только что взяли верх правомольцы, но вполне возможным представлялось возобновление братоубийственной войны, которую Картезий считал отвратительной,!МхОррг!х соблазнил его отправиться в Нидерланды, чтобы там, как и многие другие молодые европейские дворяне, пройти военную подготовку у знаменитого полководца, старого рубаки и наместника Морица Оранского. Учитывая особую силу картезианского интеллекта, было разрешено применить довольно рискованную технику подручной лошади, при которой агент может пользоваться в качестве ездовой лошади кем-то еще, кроме того, кто является основной целью (мимо каковой при первоначальном наведении, конечно, тоже можно промахнуться и приземлиться в натуральном Манфреде).!МхОррг!х начал с упомянутого косоглазого алгебраиста, но, едва оба молодых француза прибыли в нидерландскую Бреду, самонадеянно пересел на Декарта… Спустя один день по календарю человеков его дух без сознания и почти без признаков жизни парил в туннеле! Такое ощущение, будто! МхОррг!х, чтобы помешать Картезию прийти к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ, задумал, можно сказать, самоубийственную попытку погубить его на военных маневрах (прыжок на (обычной, реальной) лошади через пушку или что-то в этом роде). Однако Декарт прыгать не стал, а вместо этого погубил самого! МхОрргх!а.

На замену в Бреду послали Ысстх! опытную агентку с большим стажем, разрешив и ей использовать технику подручной лошади. Вначале она взяла в качестве ездовой лошади соседа, ожидая удобного случая перескочить на основного клиента. Она быстро поняла, что опасность приблизиться к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ у Декарта вероятнее всего, когда он слишком уж предается своим излюбленным размышлениям в одиночестве. Следовательно, ее интересовали разные развлечения, она одобрительно наблюдала за ним, когда он совершенствовался в искусстве фехтования и рассчитывал траекторию полета пушечного ядра, и обнаружила, что он, будучи совсем еще юным удалым южанином, на променаде вдоль каналов привлекал внимание то одной, то другой бледной бюргерской дочери и удостаивался невинно-беззастенчивого взгляда голубых глаз. Поскольку последствия раннего брака или даже запретной любовной связи просчитать было трудно, Ысстх! подумывала завлечь Декарта в какой-нибудь