трех террариумах у Акселя обитали разные реальные животные (на редкость подавленные, думал Манфред), и, казалось, их часто меняли или превращали одного в другое, так что Манфред никогда точно не понимал, кто шуршит в этих фиолетовых зонах за стеклом – хомяки, мыши, змеи, морские свинки, пауки размером с кулак или черепахи. Один из вопросов, занимавших Акселя, касался возможности поместить человеческий мозг в тело льва, дельфина или орла (то есть гордых, независимых животных), чтобы хотя бы временно испытать их экстаз. Интересно, что ты ощутишь – почувствуешь себя безумно могущественным или, наоборот, совершенно неуклюжим, когда потребуется расправить в полете огромные крылья или пробежаться на четырех лапах, сделать громадный прыжок или перегрызть горло газели?

В качестве предварительного этапа трансплантации сложного мозга в тело какого-нибудь внушительного животного, пожалуй, лучше всего для начала провести серию опытов с привлечением простых и очень схожих между собой форм жизни, размышлял зевающий Аксель в полутьме своей гробницы, словно воскресший фараон, после чего Манфред опасливо и недоверчиво поглядывал на сидевших в данный момент в террариумах морских свинок и хомячков (совместимы ли?) или на тушканчиков и лягушек (как-никак у них одинаковый способ передвижения). Уж не лежат ли в больничного вида (что наводило на мысль о клинике) плотно закрытом серебряной крышкой кремовом мусорном ведре за последним ящиком, подсвеченным фиолетовым светом, отрезанные головы живых тварей?

Тогда они предпринимали и первые попытки писать впечатляющие программы для голосового общения, слушавшие человеков через ввод данных с клавиатуры и отвечавшие простыми рядами зеленых, как хвоя, букв на темном мониторе. Уже в то время Манфред назвал одну из своих первых попыток «САБИНА 1.0», а бледный пятнадцатилетний старик Аксель окрестил свою версию «АДА», хотя они и не размышляли над ошеломительным сходством обеих женщин, очевидно, потому, что еще его не заметили. Можно ли было бы говорить о настоящем интеллекте, если бы САБИНА 1.0 или АДА (без номера версии) прошли тест Тьюринга? (Прошел бы его Манфред, если бы его спрятали за шторкой?) Как и следовало ожидать, Аксель предполагал, что программируемый интеллект, чтобы имитировать жизненные установки живого и правдоподобного субъекта, нуждается как минимум в каком-то простом теле (хомяка, крысы, лягушки).

Осмысляя все эти проблемы создания и слияния, Манфред с содроганием задавался вопросом, каким образом гигантские родители Акселя произвели своего сына. Чем обусловлены его странный облик и выдающийся интеллект – их пекарскими навыками или, скорее, хирургическими талантами? В многочисленных кошмарных сновидениях того времени Манфред лихорадочно пробирался через мебель и всякую утварь в расположенных одна за другой комнатах вытянутой квартиры, сбегая от хомяков-мутантов или летучих змей с мозгом лягушки. Он (неизбежно, если хотел попасть к выходу) оказывался в спальне родителей, которую никогда не пересекал, входя в квартиру, но при побеге она постоянно втискивалась между каморкой Акселя и ванной комнатой. Это была то ли лаборатория, то ли пекарня, заставленная мешками с мукой, пробирками, ретортами и мисками для замешивания теста, а на двуспальной кровати, похожей на стол патологоанатома, через которую он поспешно перелезал (жуткая, как у мягкого дрожжевого теста, эластичность матраса!), великаны-родители проводили хирургическую акцию или операцию, которую он, к счастью, в спешке не мог разглядеть отчетливо.

Конечно же, у них обоих были проблемы с женщинами. Если Манфред каждый раз по несколько часов трясся, обменявшись парой слов с еще юной Сабиной, а потом, смирившись, с весьма переменным успехом искал физических контактов с менее симпатичными, но более доступными девчонками (в конце концов, у человеков все к этому всегда и сводится), то Аксель придерживался более глубоких, типовых структур. На торцевой стене его склепа опускались закрепленные на кронштейне то и дело сменяемые полотна. Один раз там можно было видеть изображение семнадцатого века: механическую утку в разрезе, животное, напичканное шестеренками, заклепками, рычагами и петлями кишок из гнутого листового металла, которое часто связывали с Декартом. Вопрос тут заключался в том, можно ли пробудить животное к жизни, в точности воспроизведя все внутренние органы (Манфред упрямо утверждал, что человеки никогда не будут в состоянии воспроизвести какое-либо биологическое тело, даже одну-единственную клетку). Другой плакат на холсте демонстрировал анатомическое изображение женского тела без головы, набитого каштановыми, голубовато-зеленоватыми и розовыми мерцающими органами (Мы прекрасно видим некоторое сходство с уткой, но спрашиваем себя, нужно ли такое непонятное множество петель кишечника), которое Аксель называл БРИГИТТОЙ – видимо, в честь ученицы из параллельного класса, похожей на уточку. Может, хирурги-пекари, возившиеся в спальне-прозекторской, изготавливали модели по образцам, которые разрабатывал их долговязый бледный сын?

С тех пор как эти воспоминания, заблокированные в черепной коробке Манфреда, в ходе соревнования «CARTESIO» активировались, так что Нам удалось их извлечь и подробно изучить, невидимый Аксель еще больше привлекает Наше внимание. Никто в окружении Манфреда не кажется более подозрительным с точки зрения способности вызвать сигнал. Целью номер один его делают интеллект и странность, его одержимость идеей проникнуть в искусственные или отличные от обычных тела. Хотя это и за пределами человеческих возможностей, Нас вдобавок до того трогает его сочувствие к запертому в маленький сосуд большому интеллекту, что Мы, подобно орлу, которого вынуждают пребывать в лягушке Манфреде, почти готовы однажды излить ему душу. Вместе с тем Нам не следовало бы забывать, что к выполнению той или иной миссии Нас никто не принуждал. И не случайно в зоне Наших действий вновь объявляется Декарт, пусть даже cпародированный вычислительными аппаратами и под наблюдением и руководством Сабины, как дрессированный тюлень. Пока Манфред с ужасом и энтузиазмом еще видит во снах анатомических женщин в пекарнях и вымешивает связанные с Сабиной химеры для своих ночных наваждений, Мы не без грусти вспоминаем Наше самое сложное, но, возможно, и самое прекрасное, многострадальное, чуть было совсем не пошедшее под откос дело.

2

Когда молодой Декарт въехал верхом в заснеженный Ульм, тесным скоплением островерхих крыш походивший на замерзшее взбаламученное озеро с острыми кромками заледеневших волн, в рот ему влетела одинокая белая снежинка, и он подумал об Иоганне Кеплере и его работе про шестиугольную форму снежинок. Следом ему вспомнилось казавшееся на редкость обиженным фанатичное лицо клинобородого императора Фердинанда, каким он увидел его на коронации у Старой ратуши во Франкфурте два месяца назад, под золотым солнцем сентября. Самый могущественный человек в мире, подумалось ему тогда, похоже, ненавидит этот мир! Но возможно, обманчивым было и то первое впечатление от лица всадника за колеблющимся ограждением из мушкетных стволов и алебард несущих караульную службу солдат, выстроившихся в длинную аллею, вдоль которой подъезжали верхом будущий