своего рода горизонтальную линию-крышу, а из точки пересечения ее радиальным лучом прочертить перпендикуляр на горизонтальную ось. Эрнст, казалось, с некоторым трудом внимал Нашим объяснениям, в то время как Донателла лишь качала головой, а четверо bambini[23] на букву «Ф» таращились, ничего не понимая, – и Франческа тоже, к сожалению или, скорее, к счастью, поскольку в кругу этой семьи она оставалась Нашей единственной подозреваемой.

При таком положении дел Мы могли расслабиться и рассказать о том, как изнуренная бесконечными выступлениями Мария Аньези в двадцать с небольшим упрашивала отца позволить ей уйти в монастырь, чтобы найти там покой рядом со своим Господом. Испугавшись, он с этого момента избавил ее от мучительных публичных выступлений. Так она смогла посвятить себя воспитанию братьев и сестер вместо умершей матери и составлению знаменитого тысячестраничного учебника по математическому анализу. В тридцать она прославилась благодаря этой книге, и папа Бенедикт XIV назначил ее профессором Болонского университета. Однако она во второй раз отказалась от мирской славы и аплодисментов.

–Остаток жизни Мария провела как христианская благотворительница. Она нашла свое счастье в том, чтобы помогать бедным, и, отойдя от науки, штудировала и создавала только религиозные трактаты. В основанном ею приюте для оставшихся без средств старых женщин к концу ее жизни проживали более четырехсот постоялиц, – рассказывал Манфред в окружении четверых детей на букву «Ф» с большими глазами, в которых читалось сочувствие, и их растроганных родителей.

В завершение он, разумеется, умолчал о том, что второе отстранение Марии Аньези от внешнего мира произошло в результате вмешательства, хотя и не послужившего причиной совершенно непредвиденного трагического случая, но в нужный момент немного ускорившего события. Потому что вскоре после создания двухтомного труда Мария вызвала пронзительный сигнал тревоги тем, что своей верзиерой элегантным образом неожиданно быстро приблизилась к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ! Действовать требовалось незамедлительно, иначе единственным средством оставалась бы ultima ratio, которая не делает чести опытному агенту. Говоря без обиняков, Нам пришлось задаться вопросом, что непристойнее – позволить и так уже находящемуся при смерти старику споткнуться на крутой лестнице или забрать из жизни только что достигшую своего расцвета молодую женщину, чьи энергия и забота могут приносить пользу другим человекам еще много десятилетий. Человеки называют такие решения политикой, но для Нашего брата это все же ошибки в искусстве держать портал закрытым, не нагромождая перед ним горы трупов. Марию сильно потрясла хоть и ожидаемая, но все-таки казавшаяся преждевременной смерть отца на ведущей в сад боковой лестнице его палаццо, и это в любом случае полностью отвратило ее от областей великой медитации, в которых некоторым немногочисленным выдающимся человекам внезапно может явиться ПРАВИЛЬНАЯ МЫСЛЬ, как слепящая прорезь в полотне мироздания.

Если Мы и хотели бы рассказать еще о чем-то примечательном за оставшийся вечер в доме Донателлы, то, в первую очередь, о двух последних бокалах с бриллиантово-красно-желчно-зелеными напитками, которые улучшили Наше самочувствие, а вот расположение духа Манфреда неожиданно сместили в сторону мягкой, слезливой меланхолии. Было хорошо видно, что своим «ферруччи», своими содержательными рассказами, своей поразительной музыкальной и математической одаренностью он не только тронул сердце Донателлы, но что она – не важно, есть семейные узы или нет,– наконец ощутила себя готовой и с радостью распустилась бы над ним вся, как большой щедрый цветок. Он же смотрел на Донателлу, ее гостеприимного Эрнста и четырех bambini на букву «Ф», мало-помалу отправлявшихся спать, с нелепым братским, отеческим или, возможно, даже мария-аньезевским умилением и расположением, в которых уже не было ни искорки плотского желания. Непременно нужно, чтобы эта семья в этом прекрасном доме всегда оставалась счастливой, думал он, еще лежа на диване на животе и спрятав лицо в ладонях, как большой сентиментальный пес, уткнувшийся мордой в скрещенные лапы. Весело шатаясь, спотыкаясь друг о друга, но все же пока хорошо соображая, чета не позволила ему сесть в ревущий «ферруччи» в таком зелено-красно-полосатом состоянии. Еще прошлой ночью он, как баран, галлюцинировал о черном-пречерном шкотовом треугольнике Донателлы. Теперь же он постепенно ускользал от нее в сон, как ягненок, окруженный колеблющимися гирляндами китчевых семейных мыслей.

4

Пыхтя, как кабан, он стремительно продрался напролом сквозь живую изгородь, налетел на тихо мерцающий металл, нашел ключ, пять раз нажал на него, прежде чем попал в нужную точку и машина ему подмигнула, втиснулся за руль и завел «ферруччи» – удивительным образом деликатно использовав электродвигатель, так что соседи не повскакивали из постелей в испуге. Манфред сорвался с гостевого дивана семейства Донателлы в половине пятого утра, до того Нас удивив, что Мы сумели вмешаться и повести машину в мягком автоматическом режиме лишь после того, как он во второй раз, по меркам человеков еле-еле, вписался в поворот. Мы поняли, что он, видимо, не хотел завтракать в лоне семьи, хотя или несмотря на то, что теперь лоно Донателлы, казалось бы, действительно благоволило ему. Однако его крошечный мозг и весь зрительный аппарат находились в крайне неудовлетворительном состоянии. Глаза его едва разбирали дорогу, которая представлялась ему темной волной, накатывающей на него между пляшущими размытыми рядами огней, и ему хотелось все сильнее давить на педаль газа и все яростнее рвать руль.

Но «ферруччи» странным образом (это его спутанное горячечное сознание почему-то еще отметило) так уверенно двигался в сторону дома, словно им управлял великолепный профессионал. Машина быстро и абсолютно точно припарковалась задним ходом в подземном гараже его дома в узком пространстве между двумя бетонными столбами, и Манфред, пошатываясь, заковылял к лифту, не хватившись пальто, пиджака и коричневых ботинок, в которых не так давно объявился в чудесном немецко-итальянском семействе.

Ранним вечером, после нескольких часов беспокойного сна и закрученных в спираль сновидений, Мы медленно влили в него кофейник кофе, вынудили его в дождливо-прохладную погоду совершить на автомате получасовую пробежку и только тогда могли располагать его мало-мальски проветрившимся посредственным мозгом. Важно было заставить Манфреда немедленно забыть бесполезный для Нас клан Донателлы и всецело (тут Мы все же отмечаем комичность человеков) перекинуться на Сабину.

От коей тоже пришло многообещающее электронное сообщение. Аксель, с которым Манфред собирался провести ежегодное соревнование, назначил ее третейским судьей в нынешнем соперничестве (для объективного определения победителя всегда привлекался какой-нибудь беспристрастный арбитр). А еще Сабина получила право определить тему, и тема эта, – пожалуй, догадался бы даже Манфред, – звучала так: «Краткая беседа с Рене Декартом».

Нам оставалось меньше недели на то, чтобы вооружить Манфреда для создания содержательного материала. После девяти побед Акселя подряд Мы все же хотели переломить ситуацию, поскольку это, как Нам