– Тут, пожалуй, по-другому. Все-таки люди не знают каждую мелочь, которая с тобой произошла, все, что ты делал с рождения до нынешней минуты. В новой школе можно начать жизнь с чистого листа. Даже если все, что происходит дальше, уже всем известно.

Элинор на минуту представила, что устроилась в другую школу, начала с чистого листа. Тогда никто бы ничего не знал про Энтони. И, кто знает, вдруг она сумела бы произвести впечатление человека более интересного – если бы можно было все отмотать назад и начать сначала.

Мэтью будто прочитал ее мысли:

– А вы всегда хотели быть учителем географии?

Элинор печально улыбнулась:

– Да как вам сказать.

Стать учительницей ей посоветовал отец, ему хотелось, чтобы у дочери была надежная, стабильная работа. Он был спокойный человек, из него самого получился бы отличный учитель. Когда она была подростком, он учил ее древнегреческому, в дополнение к латыни, которой она занималась в своей гимназии, и с бесконечным терпением вел ее по следам Геродота, а потом Гомера, со старым томиком Уайлдинга, стоявшим на книжной подставке посередине стола. К тому времени он вернулся к юридической практике, но кошмары его так и не отпускали – она все слышала через стену, хотя это никогда не обсуждалось. В день его смерти именно она его и обнаружила. Ей понадобилось много лет, чтобы осознать, что это вряд ли входило в его планы.

– Возможно, я предпочла бы преподавать древние языки, – сказала она и сама себе удивилась. – Но вакансий не было, да и не то чтобы я так хорошо их знала.

Он посмотрел на нее с интересом:

– Не знал, что вы классик.

– Да нет. Не совсем. – Она с раздражением почувствовала, что краснеет. – Я училась в педагогическом колледже, а не в университете, так что сильно погрузиться в предмет не получилось, даже если брать географию.

Дверь открылась, в помещение ворвалась струя прохладного воздуха, и они почти виновато оглянулись на вошедшую в кафе Веру.

– Привет. Вижу, у вас тут прямо рандеву.

– Присоединяйтесь, – торопливо сказала Элинор, злясь на собственное смущение.

Вера села на свободный стул за их столиком и энергично помахала рукой официантке.

– Как успехи с покупками? – спросила Элинор.

– Да у них моего размера не было, – пожаловалась Вера. – Безобразие. Я от «Маркса» такого не ожидала.

Подошла официантка.

– Чайник чая, пожалуйста, – попросила Вера, – и кекс «Баттенберг».

Официантка моргнула.

– «Баттенберга», к сожалению, нет.

– «Баттенберг», – сурово сказала Вера, – мой любимый десерт.

– Извините, – сказала официантка.

– Ну и почему его у вас нет? – спросила Вера.

Официантке было чуть за двадцать, так что Вера обращалась к ней с таким же нетерпеливым видом, как к ученицам, не подготовившим домашнюю работу по латыни.

– «Баттенберг» подают в «Уютном чайнике», – сказала Элинор в попытке разрядить обстановку.

– Ну и что мне делать, раз туда я попасть не могу? – Вера снова посмотрела на официантку: – Вы должны обеспечить «Баттенберг». Это простой рецепт. Тут не нужно быть Эйнштейном.

– У нас сегодня есть хороший бисквит «Виктория», – робко сказала официантка.

– Ваш бисквит всегда суховат, – заметила Вера.

– У нас есть кофейно-ореховый торт, морковный пирог…

– Морковный пирог? Вы хотите сказать, что люди в своем уме заказывают морковный пирог?

– Я тут брала бисквит «Виктория», – вставила Элинор. – Он очень неплох.

– Ну ладно, – великодушно сказала Вера. – Несите мне ваш сухой бисквит «Виктория». – Когда официантка отошла – но все еще находилась в зоне слышимости, – она добавила: – Заведение катится к чертям.

– А что за «Уютный чайник»? – спросил Мэтью.

– Другое кафе, – ответила Вера. – Намного лучше. Но нам всем туда вход заказан. Несколько лет назад одна из младших девочек подожгла там одноклассницу.

– О боже, – сказал Мэтью.

– Да, подожгла ей юбку свечой. А дальше огонь перекинулся на скатерть, и можете себе представить, как на это отреагировали остальные девочки. Паника, вопли, перевернутые столы. Наша школьная форма, к счастью, в основном из синтетики, которая горит очень медленно. Так, скорее, тлеет. Кто-то выплеснул на загоревшуюся девочку графин воды, на этом все и кончилось. А вот из скатертей получился мощный костер. Обои тоже загорелись – короче, пока все не потушили, суматоха была знатная. Заведение не открывалось еще несколько недель, и нас туда с тех пор не пускают. Ужасно. «Баттенберг», – подвела итог Вера, – у них был отличный.

– Они, может, и простили бы нам пожар, – сказала Элинор, движимая чувством справедливости, – но было и другое. Девочки спортивного интереса ради воровали там пакетики сахара, чтобы добавлять его в школьную еду, и раз-другой сбежали оттуда, не заплатив. А, и еще, – с энтузиазмом добавила она, вспомнив про один случай, – одна девочка, она уже не учится у нас, изображала – надо сказать, весьма убедительно, – будто она из династии Габсбургов, и требовала имбирные коврижки и штрудель. Так что я думаю, пожар был просто последней каплей.

– А из девочек-то кто был поджигателем? – спросил Мэтью.

– Луиза Адлер, – ответила Элинор. – Она сейчас в шестом.

– В одном из моих классов! – На лице Мэтью отчетливо читался ужас.

– Ну, следите за внезапными возгораниями, – сказала Вера. – А, вот! – Ей принесли десерт. Она откусила кусок и мрачно покачала головой: – Сухой как Сахара.

– Опасная личность, судя по всему, – сказал Мэтью.

– Опасная, – кивнула Вера. – Но такое часто в этом возрасте. В прошлом году одну девочку ее так называемые подруги заперли в музыкальной комнате. Она провела там почти три дня, прежде чем ее нашли, что, кстати, говорит нам о том, как ответственно относятся наши девочки к музицированию. Ей повезло – в поддонах под горшками с цветами скопилось немного воды, и она ее пила. Положительный эффект в том, что к моменту освобождения гаммы она играла несопоставимо лучше.

Мэтью уже некоторое время смотрел на Веру расширенными глазами, и Элинор решила, что разговор надо бы направить в другое русло.

– Вы всегда хотели преподавать историю? – спросила она.

– Хм, – отозвался Мэтью. – Да, пожалуй. Прошлое меня всегда очень интересовало. Римляне и все такое.

– По-моему, римляне страшно переоценены, – заметила Вера. – Типичные мужланы, гонору много, а тонкости никакой. Ну, есть несколько исключений. Цезарь, Тацит. Вергилий, если сощуриться.

Мэтью улыбался.

– Сложно, наверное, все время учить людей литературе, созданной мужчинами, которых вы так не любите.

– Не люблю? Господь с вами. Они же не виноваты в том, что они такие, какие есть. Ну и потом, чему-то же учить надо.

– Элинор мне вот как раз говорила, что предпочла бы преподавать древние языки. – Мэтью глянул на Элинор.

– Да нет, – сказала она, смутившись от того, что этот полузабытый план снова всплыл при Вере. –