посередине, но не рухнул - огромная трещина, как шрам, зияла в обмазке.

Воздух здесь пах холодной золой, сырым деревом и - да, всё тем же горьковатым, едким запалом глиняной пыли, который, казалось, въелся в стены навсегда.

Я толкнула скрипящую дверь. Внутри царил беспорядок. Он выглядел поспешным, трагическим. На широких лавках лежали комья необработанной глины, засохшие и потрескавшиеся, как земля в засуху. На полу валялись простые деревянные стеки, деревянная скалка для раскатывания пластов. В углу стояли готовые, но неглазурованные горшки, покрытые тонким слоем пыли. Казалось, мастер только отвлёкся на минуту.

Я подошла к одному из горшков, смахнула пыль с края. Палец встретил шероховатую, прохладную поверхность.

- Смотри, - прошептала я Ярику. - Они ждали. Просто ждали, когда за ними придут. - А почему их не забрали? - так же тихо спросил он. - Не успели, - так же тихо ответила я. - Или некому стало.

Мы вышли к печи. Рядом, под навесом, виднелись ямы-заготовки. Я спустилась в одну, неглубокую. Киркой, валявшейся рядом, копнула. Под тонким слоем прошлогодних листьев лежала плотная, синевато-серая, холодная глина. Я взяла ком, помяла в пальцах. Она была чуть влажной, пластичной.

- Вот она, - сказала я уже громко. - хорошая, добрая. - А печь мёртвая? - Ярик потрогал грубые кирпичи. - Нет. Она просто спит. Её нужно разбудить. Свод приподнять, почистить, трещину замазать.

Я заглянула в чёрный зев. Внутри пахло гарью и пустотой. И на самом дне, среди груды поленьев, так и не ставших огнём, лежал черепок. Я просунула руку и вытащила его. Небольшой, с волнистым краем, покрытый потёчной глазурью. Брак.

Я вышла на свет. Ярик смотрел на черепок, затаив дыхание. - Что это? - Это… неудача мастера, - сказала я, поворачивая его на ладони. Глазурь переливалась тускло, как старая зелень. - Он не вышел. Но его сохранили как память, а может и как урок. Я положила черепок в карман и еще раз осмотрелась.

Тут, в самом углу, за лавками, на которых лежала засохшая глина, я увидела три запечатанных кувшина. Сердце пустилось в пляс. - неужели это то, о чем я думаю?

И я не ошиблась. В кувшинах лежала готовая к работе глина.

По дороге домой Ярик забрасывал меня вопросами.

- А мы из этой глины тоже горшки сделаем? - Попробуем. Сначала маленькие. Потом, глядишь, и большой горшок для щей выйдет. - А печь задымится? - Задымится. Только для этого надо людей позвать. Без помощи нам будет сложно. - А они придут? Я посмотрела на него и улыбнулась. - Если правильно попросить. Я думаю, не откажут.

Вечером я зажгла несколько лучин для яркости. Мы выложили глину на чистую тряпицу у печи. Я отщипнула маленький кусочек, уже слегка согревшийся, и протянула Ярику.

- Вот. Подержи. Он взял, сжал в кулачке, разжал. На серой массе остался четкий отпечаток его ладошки. - Ой, - прошептал он. - Она меня запомнила. - Да, - кивнула я, глядя, как пламя играет в его серьёзных глазах. - Она всё запоминает. И тепло, и форму. Она теперь с нами. Я взяла больший ком и начала медленно мять его в руках, как тесто. Холодное недоверие постепенно уступало, масса становилась послушной, живой. Мы сидели так, просто чувствуя материал. А за окном сгущались сумерки. Из темноты доносились негромкие звуки: где-то скрипнул колодезный журавль, с реки донесся всплеск - наверное, поздняя рыба кормилась. В двух окнах напротив зажглись тусклые, дрожащие огоньки - неяркие, как светлячки.

Прошло несколько дней. Посадки дружно пошли в рост, на грядках показались ровные зеленые рядки всходов. Однажды, возвращаясь от ручья с ведрами воды, мы увидели у калитки пожидающего нас старовсту Луку.

- Здравствуй Зоя, - кивнул он сдержанно.

Я поставила вёдра на землю, и вытерла руки о фартук.

- Слушаю вас, Лука. Он помолчал, словно выверяя слова. - Анфиса болтает, будто ты гончарню приглядываешь. Будто печь поправить хочешь.

- Хочу, - просто сказала я. - я умею с глиной работать. Могу гончарню поднять.

- Место там тёмное, - сказал он, и в его глазах на миг мелькнуло что-то глухое и бездонное. - Федосеевы там мора и надышались. Все до одного. Как и многие. Потом двери в гончарню и закрыли. Руки ни у кого не поднимаются. Не то