чтобы проклятое… Болью пропиталось. - Места не болеют, Лука, - тихо, но твёрдо возразила я. - Люди болеют. Или затихают от горя. А место просто ждёт. Я не боюсь этой тишины. Я хочу наполнить её жизнью. Я начну. А там, глядишь, и другим станет не так страшно вспоминать.

Он пристально посмотрел на меня своими яркими, синими глазами. Потом крякнул.

- Ну что ж, твоя воля. Только людей звать на такое дело не спеши. Кто захочет, сам придет. - Я и не буду звать, - произнесла я, глядя ему в глаза. Лука медленно кивнул, словно мы заключили негласный договор. Потом он снял с плеча холщовый мешок. - Держи.

Я развязала шнурок. Внутри лежал небольшой, но увесистый брусок серой каменной соли, завёрнутый в бересту, кусок соленого сала, лук и два небольших полотняных мешочка: один с ячневой крупой, кажется, - другой с сушёным горохом.

- Это… - я не нашла слов. - Не благодари, - отрезал он. Осенью вернёшь урожаем. Он развернулся и ушёл своей неспешной походкой, не дожидаясь ответа. Я стояла, держа в руках этот бесценный дар.

Теперь у нас было достаточно соли. И это меняло всё. В тот же день, вспомнив схему, я, раздобыв гибких ивовых прутьев, принялась за работу у крыльца. Ярик сидел рядом, подавая то один прут, то другой, завороженно следя, как в моих руках хаос превращается в форму.

- Что это будет, мам? - Ловушка для рыбы, - объясняла я, заплетая прутья в косичку-обруч. - Верша. Рыба заплывёт сюда, в эту воронку, а назад хода не найдёт. - Хитро! - восхищённо прошептал он. - А мы её где поставим? - В тихой заводи, где коряги. Там рыба любит стоять.

К вечеру верша была готова - неказистая, кривая.. Мы отнесли её к реке, нагрузив внутрь камушки для груза и положив кусочки черствого хлеба для приманки. Закрепили верёвкой за крепкий корень на берегу.

- Ловись рыбка, - сказал Ярик ловушке, погружая её в тёмную воду. - Утром проведаем.

Утром, как проснулись, мы бегом побежали к реке. Верша была на месте, но чувствовалось - в ней кто-то есть. Тяжёлый, сильный. Мы с трудом вытащили её на берег, и из узкого горла ловушки блеснула серебристая чешуя и махнул мощный, пятнистый хвост.

- Щука! - ахнул Ярик. - Ого-го какая! И правда, это была щука. Не огромная, но солидная, на хорошую уху. Она билась в плетёной темнице, сверкая круглым, золотистым глазом. - Ну, голубушка, прости, - сказала я, уже по-хозяйски.

Будем знакомы.

Мы несли её домой, как трофей. Ярик шагал впереди, выпятив грудь, а я сзади, и мы напевали на мотив какой-то забытой песни придуманные на ходу слова: «Эх, плетёная верша-головня, Поймала нам рыбину не малую! Не судачка, не окунечка - Целую щуку-зубастечку!»

Ярик подхватывал, фальшивя, но от души:

«Щука-щука, не сердися, В нашу уху просися!» Мы хохотали, спотыкаясь на кочках, и щука в мешке отчаянно дёргалась, будто вторила нашему ликованию.

Дома я её разделала, нарезала крупными кусками и опустила в котелок с холодной водой. Потом бросила туда горсть ячневой крупы из мешочка Луки, целую очищенную луковицу и посолила. Аромат пошёл такой, что Ярик не отходил от печи.

- Мам, вкусно будет? - Очень вкусно, - улыбнулась я.

Уха получилась наваристой, густой, с янтарной жиринкой. Мы ели её, обжигаясь, прямо из одной миски, сидя на крыльце. И пели уже тихо, под треск поленьев в печи, другую песенку - медленную, убаюкивающую, о реке и о травах, что растут у воды. Я пела, а Ярик, привалившись ко мне боком, лишь мурлыкал под нос, повторяя запомнившиеся слова. Его глаза потихоньку слипались.

Я смотрела на золотистую полоску заката над лесом и чувствовала сытую теплоту. И понимала, что жизнь состоит из таких вот моментов. И с каждым таким моментом наша жизнь, словно по кирпичику, строится заново.

Ярик, свернувшись калачиком у меня в ногах, уже подрёмывал, уткнувшись носом в мой подол. Он дышал ровно, и в каждом его выдохе чувствовалось спокойствие.

- Мам… - вздохнул во сне Ярик и прижался крепче.

- Я тут, - шепнула я, проводя рукой по его колючей макушке. - Спи.

И ведь что удивительно: чем больше простых, бытовых, тёплых кусочков ты в себя вмещаешь, тем меньше места остаётся для той прежней, леденящей пустоты.

С другой стороны, а что будет завтра? Завтра надо идти к гончарне. Лука Петьку-кузнеца