из стакана и кивнул на закрытую дверь. — Бахаев опять в «Бухаева» превратился? Прямо перед сменой сорвался, старый чёрт?

Я замер, чувствуя, как внутри снова шевельнулось опасное раздражение. Весь мой план по тихому спасению репутации отделения только что наткнулся на самого бесполезного и болтливого терапевта в больнице.

В нашей поликлинике шла война. Холодная, тихая, но беспощадная. Два лагеря: терапевты под началом своей «генеральши» и мы — узкие специалисты под предводительством Капитанова. Эти два ведомства грызлись за каждый квадратный сантиметр коридора, за каждую палочку в плане и за право первыми настучать главврачу на промах соседа.

Прямо сейчас Митька-душегуб выглядел как охотничий пёс, почуявший добычу. Один звонок своему заведующему — и на Бахаева спустят всех собак, а заодно прикусят и меня за укрывательство.

— Митрий Эдуардович, — я подошёл к нему почти вплотную. Решил вторгнуться в его зону комфорта. Так будет проще проломить его психологическую защиту. — Ты ведь умный парень. Понимаешь, что сейчас происходит?

— Вижу, что Семён Петрович опять «продезинфицировался» сверх нормы, — Рудков лениво качнул стаканчиком с кофе. — Капитанов будет в восторге. Глядишь, и мне премию за бдительность выпишут.

Я усмехнулся, но в глазах холода прибавилось. Пришло время для моей личной терапии.

— Премию? Скорее уж геморрой тебя ждёт, а не премия, дружище. Если Бахаев вылетет, нарколога в штате не будет месяца три. Знаешь, на кого повесят первичный осмотр всех алкашей и наркоманов Тиховложского района? Кто будет заниматься этими пациентами и оформлять учётные карточки на каждый синий нос в Тиховолжске?

Улыбка Рудкова медленно сползла.

/Мутно-серый фон сменяется на рябь осознания/

Перспектива работать больше, чем никак, пугала его сильнее, чем гнев начальства.

— И учти, — добавил я, понизив голос, — я вчера видел, как ты оформил того бандита в шестой смотровой. Если я копну чуть глубже в твою вчерашнюю отчётность, окажется, что ты пропустил кучу симптомов. Мы ведь не хотим, чтобы заведующая терапией узнала о твоём профессиональном пофигизме?

— Понял, Алексей Сергеевич, не дурак, — Рудков залпом допил кофе и выпрямился. — Бахаев болен. Старый человек.

— Бахаев лечит зубы. Моляр.

— Да, точно! Моляр! Я ничего не видел. Пойду, пожалуй, в стационар, там дел невпроворот.

Он смылся со скоростью ветра. Ещё одна крыса загнана в нору. Не принимаю я их войну отделений. Но время от времени меня вынуждают поучаствовать в этой бойне. Правда, я всё равно считаю, что борьба между врачами — это вершина глупости. Нельзя такого допускать, нельзя.

Но начальство уже это допустило.

Я вернулся в кабинет. Полина усадила Алика Захожева за стол и подсунула ему ту самую бесконечную анкету. Парень выглядел так, будто его только что вытащили из центрифуги для тренировки космонавтов.

— Ну что, Алик, — я сел напротив него, поправляя очки. — Семён Петрович на срочной консультации, так что сегодня работать будете со мной. Рассказывайте, как прошли ваши трезвые дни?

Алик поднял на меня глаза, полные скорби. Его руки мелко дрожали, выбивали дробь по столешнице.

— Доктор… это ад, — прохрипел он, и в его голосе прорезалось такое отчаяние, что даже Полина на секунду замерла. — Мир… стал слишком громким. Слишком ярким. Каждая капля из крана — как удар молотом. Жена пилит, работы нет — уволили, а в голове только одна мысль. Если я сейчас не глотну хоть пятьдесят грамм, то просто рассыплюсь на куски. Я вчера три часа смотрел на закрытый ларёк и плакал, понимаете? Плакал, как баба!

Я смотрел на Алика, и мой интерфейс беспомощно мигал.

/3,9 %/

Никаких привычных мне функций вроде «стереть зависимость». Никаких нейронных блокаторов из будущего. Только я, он и обшарпанный стол между нами.

Я взял его медицинскую карту. Тонкая тетрадка, в которой за сухими цифрами стажа алкоголизма — почти пятнадцать лет — пряталась настоящая хроника саморазрушения. Начинал с пива по выходным, закончил недельными запоями, из которых его вытаскивали только капельницы Бахаева.

— Послушай меня, Алик, — я отложил карту и снял очки. Без них мой взгляд, доставшийся от авторитетного предшественника, становился тяжёлым, почти физически ощутимым. — Ты сейчас сидишь здесь и дрожишь, потому что мир стал «громким». А знаешь, почему он такой? Потому, что в тебе уже пятнадцать лет вместо крови один спирт циркулирует. Этот спирт был твоим одеялом, понимаешь? Ты оглох и ослеп добровольно. А теперь одеяло сорвали, и тебе холодно.

Алик втянул голову в плечи, не переставая барабанить пальцами.

— Я не вывезу, доктор… Жена смотрит как на покойника, детей к тёще отвезла. Работы нет. Я пустой. Кому я нужен такой, дёрганый?

— А ты сам-то себе нужен? — жёстко, но откровенно спросил я. — Ты сказал, что плакал вчера у ларька. Знаешь почему? Не потому, что ты «баба». А потому, что в тебе ещё жива та часть, которой стыдно. Покойники не плачут, Алик. Им плевать. А тебе — нет.

Я замолчал, давая ему почувствовать тишину. В углу Полина замерла, даже перестала шуршать бумагами.

— Ты ищешь якорь, чтобы не унесло в запой? — я усмехнулся. — Так посмотри на ситуацию иначе. Ты сейчас для своей семьи и есть якорь. Только не тот, что удерживает корабль в бурю, а тот, что тянет его на дно. Твоя жена не пилит тебя, она захлёбывается, пытаясь удержать тебя на плаву. Твои дети не просто уехали к бабушке — они спасаются от тебя.

Я знал, как звучат эти слова. Непереносимо. Однако я уже понял, какой тип человека передо мной. Иначе контакт с ним не наладить. Иначе разговор будет бессмысленным.

Алик замер. Дрожь в руках не исчезла, но пальцы перестали бить дробь. Он поднял на меня глаза, в которых сквозь муть проступило что-то похожее на осознание.

— Жёстко вы… — прошептал он.

— А как ты хотел? Чтобы я тебя по головке погладил и сказал, что всё само пройдёт? Не пройдёт. Тебе будет, уж прости за выражение, хреново ещё несколько месяцев. Долго. Но у тебя есть выбор. Сгнить в луже под этим ларьком или стать для своих детей не обузой, а опорой. Настоящим якорем, на котором держится дом. Ты мужик или нет? У тебя руки есть, голова на месте. Да, сейчас она соображает туго, но это временно!

Действовать приходилось строго по методичке. Как меня ещё в молодости учили. Никогда не забуду своего преподавателя. Он как раз совмещал психиатрию и наркологию. Говорил, что с зависимыми нужно говорить жёстко. Только так. Можно испытывать к ним жалость — это нормально. Мало кто начинает пить просто так, без причин. Но чтобы спасти их — нужно научиться профессиональной жестокости.

Я