системой. Вот только впереди предстояло событие, из-за которого всё опять может пойти под откос.

В голове мгновенно выстроилась иерархия проблем. Первая и самая очевидная — Бахаев. Пьяный нарколог, пришедший лечить от зависимости, — это не просто ирония, это должностное преступление. Вторая проблема — Алик, который в своём похмельном тумане уже начал подозревать, что консультация отменяется. А значит, вместо неё он может героически напиться.

Это, кстати, беда всех алкоголиков. Стоит им попасть в стрессовую ситуацию, и они обвинят всех вокруг, что именно из-за окружения им пришлось пойти и поправить нервы спиртом.

Но была и третья, чисто бюрократическая проблема. И называется она «план». К сожалению, с точки зрения документации в медицине пациенты людьми не являются. Они лишь палочки в отчётности. Больше голов — выше процент выполнения плана, жирнее надбавка к зарплате.

Бахаев в своем алкогольном угаре вцепился в Алика не из любви к медицине, а потому, что каждый ушедший пациент бил по его карману. Для ветерана-пропойцы это было личным оскорблением и угрозой его бюджету.

Однако допустить бросающего пить к пьяному наркологу — это всё равно что поставить шизофреника на должность главного психиатра. Последствия будут катастрофическими для обоих.

— Семён Петрович, уважаемый коллега! — я произнёс это максимально елейным голосом. Плавно поднялся из-за стола и сделал шаг навстречу наркологу. — Ну какой скандал? Какие кражи? Мы же с вами оба врачи, одна кровь, одна система!

Я аккуратно, но стальной хваткой взял его под локоть. Мои пальцы сомкнулись на его плече — там, где проходят нервные узлы. Бахаев дёрнулся, но я чуть сжал пальцы, и его боевой задор моментально сменился лёгким недоумением.

— Полина Викторовна, — я обернулся к медсестре, не разжимая хватки. — Займите Алика заполнением анкеты. Дайте ему ту самую, — я намекнул на длиннющую анкету, в которой было больше сотни вопросов. — А мы с Семёном Петровичем обсудим рабочие моменты в ординаторской. Деонтология, знаете ли, требует тишины.

Полина лишь коротко кивнула. Кажется, она даже никак не отреагировала на то, что от нарколога несёт как от винного склада. В очередной раз убеждаюсь, что Полина — идеальный соучастник.

Да тьфу ты! Опять это дурацкое слово… Соучастник! Постоянно в моей голове всплывает, хотя в прошлой жизни я им не пользовался. Видимо, от предшественника досталось, как и вспышки ярости.

Я буквально вынес Бахаева из кабинета. Он пытался сопротивляться, что-то мычал про «молодых выскочек», но я всё равно продолжал вести вперёд его по коридору.

Мы вошли в ординаторскую. К счастью, в это время в ней было пусто. Уже время обеда, но у врачей такого понятия, как правило, не бывает. Большинству приходится трапезничать на ходу.

Запах заваренного чая и пыльных папок немного приглушил перегар Бахаева. Я закрыл дверь на щеколду и развернул нарколога к себе.

Деонтология.

Слово, которое для большинства местных врачей было пустым звуком из пыльного учебника. Но для меня, пришедшего из будущего, где врачебная этика была вшита в нейроинтерфейс, это был фундамент.

Отношение к пациентам — это святое, но отношение к коллегам — это выживание. В этом и есть смысл деонтологии. Уважение ко всем.

Ссориться при свидетелях, выносить сор из избы на глазах у того же Алика — значит уронить авторитет всей больницы в грязь. Я ценил эти правила больше, чем саму жизнь, потому что без них мы не врачи, а просто люди в белых халатах.

— Ну? — Бахаев привалился к шкафу, его лицо покраснело ещё сильнее. — Чего ты меня тащишь, Астахов? Думаешь, я не понял? Решил старика подсидеть? Пациентов моих воруешь, в отчёты себе пишешь… Да я тебя… Я тебя в порошок сотру!

Он попытался ткнуть меня пальцем в грудь, но промахнулся сантиметров на десять. Алкогольный кураж в его малиновом фоне начал переходить в стадию агрессивной паранойи.

— Семён Петрович, притормозите, — я сложил руки на груди, глядя на него сверху вниз. Внутри меня снова зашевелился холод предшественника, но я задавил его в зародыше. — Давайте начистоту. От вас несёт так, что у меня в кабинете цветы завяли. Пациент Захожев пришёл ко мне, потому что перепутал время, но если он почувствует ваш «аромат» — завтра об этом будет знать весь Тиховолжск. Вы понимаете, что Капитанов сделает с вами за пьянство на приёме? Он только и ждёт повода, чтобы обновить штат.

Бахаев замер. Его челюсть слегка отвисла. Он явно рассчитывал на оправдания, а не на встречное обвинение в лоб.

— Я… я просто немного… для дезинфекции… — пролепетал он, пытаясь обрести былую важность. — Зуб болит, Астахов! Моляр ноет так, что свет не мил!

— У вас не зуб болит, у вас репутация горит, — отрезал я. — И если мы сейчас не договоримся, то пациентов воровать будет ваш преемник, пока вы будете искать работу в другом месте. Услышьте меня, Семён Петрович. Я не хочу вас подсидеть. Я хочу, чтобы сегодняшняя среда закончилась без вреда пациентам. И желательно, без жалоб в Минздрав.

Мой план был прост. Я не собирался приносить в жертву свой законный полувыходной чужому алкоголизму. У меня на вечер были дела поважнее, чем разгребать завалы в чужой отчётности. Но и бросить Бахаева значило навредить пациентам, а заодно — подставить всё отделение под удар Капитанова.

— Слушайте внимательно, Семён Петрович, — я чеканил слова, глядя прямо в его мутные зрачки. — Вы сейчас остаётесь здесь. Полина принесёт из моего шкафа капельницу. Проведём вам форсированный детокс. Два литра физраствора внутривенно, сорок миллиграммов фуросемида для скорости и ударную дозу витаминов группы В с аскорбинкой. Для головы — мексидол. И не смейте спорить, если не хотите, чтобы завтра на вашем месте сидел кто-то трезвый и молодой.

Бахаев лишь жалко шмыгнул носом.

/Малиновый фон паники постепенно переходит в стадию покорного уныния/

— А как же… Алик Захожев? — пролепетал он. — План же, Астахов… Процент…

— Аликом займусь я. Психиатр и нарколог — специальности смежные, я оформлю его через свой журнал как консультацию со смежным специалистом. Палочка пойдёт вам в зачёт, а мне — спокойная совесть. У вас есть час, чтобы привести себя в порядок.

Я вышел из ординаторской и плотно прикрыл за собой дверь. Но стоило мне сделать шаг по коридору, как я едва не столкнулся с Митрием Эдуардовичем.

Рудков, тот самый «Митька-душегуб», стоял, привалившись к подоконнику, и с ленивым интересом наблюдал за дверью ординаторской. В руках у него был стаканчик с кофе, а на лице блуждала та самая понимающая ухмылка, которая обычно не предвещала ничего хорошего.

— Что случилось, Алексей Сергеевич? — Рудков отхлебнул