— Да.

— А я Ришар. Рад с вами познакомиться.

Просто и доброжелательно — на такое я и надеялась в это особенное Рождество. Он целует меня, обнимая за плечи, будто хочет подчеркнуть, что это не просто вежливость.

— Входите, Анна еще не сожгла индейку!

Похоже, эта шутка часто повторяется, потому что Бенжамен, закатив глаза, объясняет:

— Нет никакой индейки…

Иду следом за ним по коридору, который упирается в гостиную, украшенную большой елкой. Гирлянда мигает синими, красными, потом зелеными огоньками. Золоченые ангелочки соседствуют с белыми перышками.

— Положите куртки туда. — Ришар показывает на угловой диван.

Стол красиво накрыт. В центре подсвечник на шесть свечей. На каждой тарелке сложенная веером красная салфетка. Бенжамен кладет руку мне на спину, подталкивает в сторону кухни. Это уже ни к чему. Оттуда как раз выходит Анна, разрумянившаяся от жара плиты. Ее каштановые волосы закручены в узел. На ней все еще старый, забрызганный маслом белый кухонный фартук, но под ним угадывается элегантное черное бархатное платье.

— А, они уже здесь…

Она тоже улыбается искренне и ласково. Я смущаюсь. Она целует меня, потом обнимает сына.

— Я так рада, что вы с нами.

Она говорит это, глядя на меня, и я протягиваю ей букет алых амариллисов со словами:

— Спасибо за приглашение.

Она отмахивается от моих слов, как будто за это приглашение совершенно не надо было благодарить.

— Я приготовила для вас комнату.

— Мы на машине, — замечает Бенжамен.

— Да, но я не хочу, чтобы вы уезжали после рождественского ужина с вином.

Бенжамен не настаивает. Он всегда был осторожным и разумным. Он ведет меня в комнату, о которой шла речь, чтобы я бросила там свою сумочку, а он — свою торбу. В комнате, должно быть, ничего не изменилось с тех пор, как он жил в ней подростком. Матрас прямо на полу, черные простыни, на стене огромный постер с портретом Джимми Клиффа. На крохотном письменном столе, за которым Бенжамен когда-то делал уроки, красуется шлем мотоциклиста, покрытый белыми надписями.

— Видишь, ничего не изменилось.

— Вижу.

Он забирает у меня сумочку, обнимает за талию, притягивает к себе, зарывается носом в мои волосы — он всегда так делает, говорит, ему нравится запах моего шампуня.

— Я рад, что сегодня вечером ты здесь.

Он говорит это как бы между прочим, и все же я знаю, что он говорит искренне, и эти слова драгоценны.

— Я тоже рада.

Он целует меня в лоб и отстраняется, потому что хлопнула входная дверь — Янн пришел.

— Пойдем.

Мы возвращаемся в гостиную. Анна успела снять фартук и распустить волосы. Янн стоит в кожаной куртке. Сразу видно, что он — брат Бенжамена. Такое же лицо, такие же волосы, только у него они коротко подстрижены, а глаза немного светлее, зеленые, как у Анны. Но вообще сходство поразительное.

— Привет! — говорит он, затем подходит, чтобы со мной расцеловаться.

— Привет, — отвечаю я.

— Круто, что ты с нами.

Я не знаю, что еще делать, кроме как улыбаться.

— Ты ездишь на мотоцикле? — робко спрашиваю я, показывая на его куртку.

Бенжамена это смешит.

— Янн на мотоцикле?

Янн хмурится, притворяется обиженным. И тоже улыбается.

— Не знаю… — глупо бормочу я.

— Да мне даже на тихоходный скутер так и не удалось заставить его сесть! — продолжает Бенжамен. — Велосипед еще куда ни шло.

Анна улыбается, ласково смотрит на младшего сына.

— Просто Янн осмотрительный, совсем не сорвиголова.

— Слышал, Бенжи? — ликует Янн. — У меня-то голова на плечах.

Они еще не меньше четверти часа будут друг друга подкалывать, и я на собственном опыте пойму, что лучше их не сравнивать, если не хочу, чтобы они потом беззлобно, но бесконечно препирались.

Я помню как сейчас этот сочельник впятером. Долгое застолье при свечах в уютной гостиной, лосось в фольге, приготовленный Анной, и превосходное белое сухое вино, шутки Ришара, всегда неуместные, за которые сыновья дружно его высмеивали, рука Бенжамена на моем колене, гостеприимство Люзенов, которых я видела впервые в жизни. Думаю, в тот вечер семья Бенжамена приняла меня без всяких условий и оговорок. Всей душой. Думаю, и мне в тот вечер захотелось стать частью их клана.

Я помню, что, когда мы легли в черную постель на подростковом матрасе Бенжамена, я ощутила глубокий, непривычный покой. Бен уснул, подложив руку мне под голову, и я молилась, чтобы ничто не менялось, чтобы я всегда сидела с ними за столом, я и все дети, какие у нас будут.

Я