Я не знала своего отца. Похоже, он всего лишь хотел перепихнуться. Мать изображает его подлецом, но на самом деле она, мне кажется, рада была справляться со всем в одиночку: беременность, мое воспитание, ее работа управляющей ювелирным магазином на полной ставке. Ей всегда нравилось строить из себя сильную и независимую женщину, и она не понимала, почему у меня «напрочь отсутствует боевой дух» — так она это называла.

— А что с работой?

— Я в неоплачиваемом отпуске.

— Тебе не позволят затягивать это на несколько месяцев.

— Тогда мне дадут знать. Пока до этого не дошло.

Отключившись, я все еще продолжаю злиться. Но по крайней мере от этой неприятной обязанности я отделалась и на несколько месяцев избавлена от звонков.

Так вот, сегодня первый день сентября… Я повесила на стену в кухне письмо от «Мики и остальных», а рядом приклеила скотчем белый лист бумаги. Чистый. Я решила, что календаря у меня не будет. Никаких дней, никаких дат, никаких сроков, никаких слишком определенных задач. Мне необходима свобода. Просто белый лист, который будет напоминать мне о моей цели, о том, что надо сделать еще один шаг вперед. Проблема в том, что я еще ничего не решила. Я думала об этом перед тем, как позвонила мама. Я думала об этом сегодня рано утром, втирая в шрам антисептическую мазь. Он становится розовым. Красивый жемчужно-розовый цвет, почти перламутровый. Я смотрю, как он меняется изо дня в день, все меньше выступает, поверхность его становится шелковистой. Мой драгоценный шрам…

Мои мысли снова начинают блуждать. Мне надо вернуться к своей цели. Несколько слов, не больше. Я беру завалявшуюся на кухонном столе ручку, подхожу к листу бумаги. Пишу первое слово: Позволить. Мой взгляд переходит к окну с закрытыми ставнями, со слабой полоской света, которой едва удается просочиться. И добавляю второе слово: Войти. Позволить войти. Фраза ждет продолжения, она повисла. Я не знаю. Позволить войти чему? Впустить — что? Солнце? Жизнь? Я предпочитаю на этом остановиться. Этого вполне достаточно. Просто позволить войти, впустить. Мне необходимо пространство для маневра.

Я вспоминаю то 24 декабря, три года назад. Бенжамен решил официально представить меня своей семье в сочельник. Янн, его младший брат — у них разница в два года, он еще студент; Анна, его мать, учительница; Ришар, его отец, столяр.

— Хватит трястись.

Он повторял эти слова и щипал меня за нос, как ребенка. Легко сказать. Никто раньше не знакомил меня с родителями. А моя мать Рождество праздновала на Реюньоне.

— Билеты непомерно дороги, лучше мне приехать с тобой повидаться после праздников.

Я чуть не заплакала от злости. Рождество в одиночестве. До сих пор она мне такого испытания не устраивала. К счастью, Бенжамен решил, что пора мне познакомиться с его семьей и что Рождество для этого подходит как нельзя лучше.

Я помню ледяной ветер, украшенные золотистыми гирляндами деревья на городских улицах, свой шарф, намотанный до самых глаз, и свою руку в варежке Бенжамена. И его перуанскую шапку.

— Мы пришли.

Посмотрев, куда он показывает, я вижу скромный дом с бежевым фасадом. У дверей олень из мигающих синих лампочек.

— Видела бы ты наш дом в горах…

Бенжамен не впервые упоминает про дом в горах, где они были так счастливы.

— Он был больше этого?

— М-м, да, наверное… Но не это делало его особенным.

— А что делало его особенным?

Он открывает калитку, которая ведет в маленький дворик перед домом. Я проскальзываю в нее, стараясь не помять свой большой букет красных амариллисов. У Бенжамена в сумке через плечо бутылка шампанского.

— Он стоял посреди леса.

— Правда?

— Правда. Затерянный среди сосен, и через наш участок протекал ручей. Мы каждое воскресенье удили рыбу. В трех метрах от дома, можешь себе представить?

Я киваю, радуясь его улыбке до ушей.

— А потом я до вечера лазил по горам.

— С Янном?

Он смеется, я толком не понимаю почему.

— Янн — трусишка.

Мы подходим к двери. Я глубоко вздыхаю. Бенжамен гладит меня по щеке.

— Я уверен, что тебе там понравилось бы.

— Мне? В горах?

— А почему бы и нет?

Ответить я не успеваю, он нажимает на кнопку звонка, изнутри доносятся приглушенные восклицания, затем шаги. Дверь открывается, за ней стоит человек лет шестидесяти, высокий, худой, с такими же темными волосами и светло-карими глазами, как у сына. Одет он в самые обычные джинсы и белую рубашку. От него слабо и приятно пахнет ненавязчивой туалетной водой. Больше всего на меня действует его бесхитростная улыбка, от которой становится тепло.

— А вот и наш парнишка!

Я смотрю, как они обнимаются, похлопывают друг друга по спине, потом человек в белой рубашке, у которого такие же глаза, как у моего возлюбленного, поворачивается ко мне.

— Добрый