Нажимаю на «перезвонить» и с бьющимся сердцем прикладываю телефон к уху. Не свожу глаз с пламени свечи. С фитиля, который постепенно исчезает, — огонь поглощает его. Гудки следуют один за другим, металлический, неприятный тембр. Затем раздается ясный, хотя и несколько удивленный голос:

— Да, добрый вечер.

Еще один мой нелепый поступок, но не все ли равно. Меня не смущает, что уже полночь, как не смущает и неуместность моего вопроса.

— Добрый вечер, извините за беспокойство… Я позволила себе немножко порыться в коробке перед тем, как сдать ее в утиль. Знаете, в той, с календарями и церковными записными книжками…

В ответ — изумленное молчание. Я начинаю терять терпение.

— Жюли?

Похоже, ее имя, произнесенное мной, выдернуло Жюли из безмолвного оцепенения.

— Да, простите, я слушаю.

— Они все исписаны. Календари. И записные книжки тоже. Списки дел, памятки, маленькие хитрости. И даже сводка погоды в отмеченный день. Вы это знали?

Я слишком быстро говорю. Чувствую, что пугаю ее. Она делает паузу.

— Да, я… Да, у мамы был такой пунктик — записывать все подряд.

— Странно, да?

Она не отвечает. Мне приходит в голову, что она, может быть, лежит в постели или на диване в гостиной, пока ее бывший в спальне, может быть даже я отвлекла ее от спора о разделе имущества. И все же ни одна из этих мыслей не отвлекает меня от моей конечной цели, на которой я зациклилась.

— Вы знаете, почему она это делала? — спрашиваю я. — Знаете, почему она записывала все это?

Фитиль свечки борется из последних сил, чтобы не утонуть в расплавленном воске. Я в безумной надежде цепляюсь за трубку. Я не перенесла бы, если бы она ответила «не знаю». Мне необходимо видеть в этом смысл или его подобие. Жюли откашливается, и я слышу ее звонкий, веселый голос, я почти уверена, что она улыбается.

— Она стала это делать после смерти Поля.

Сердце дробно стучит у меня в груди, в горле пересохло.

— Поля?

— Моего отца. Ее мужа.

Я не отрываюсь от трубки, лихорадочно жду продолжения.

— Он умер за десять лет до нее. У него всегда было слабое здоровье. Жестокая пневмония.

Я пытаюсь собраться с мыслями, произнести положенные слова.

— Сожалею.

Но Жюли мои соболезнования ни к чему, думаю, она и не услышала.

— Она стала делать записи, чтобы не распускаться. Знаете, как это бывает, когда вам уже много лет и вы теряете спутника всей жизни… Многие не могут от этого оправиться…

Я подтверждаю каким-то странным сдавленным звуком.

— Она начала делать записи и тогда же занялась садом. При жизни Поля это был всего лишь огородик с зеленью. Но вы меня извините, я увлеклась, это явно не то, что вас интересует… Что вы хотели узнать?

На этот раз я не знаю, что ответить. Я молчу, так проходит несколько секунд, свечка тем временем умирает.

— Это и хотела… Я из-за этого позвонила…

Жюли от неожиданности начинает смеяться, и я, толком не зная почему, вторю ее смеху, звучащему в трубке.

— Ну хорошо… Тогда желаю вам спокойной ночи, — прибавляет Жюли, и в голосе ее слышится легкое недоумение.

— И вам спокойной ночи.

Я отключаюсь и чувствую что-то странное в груди. Думаю, сегодня ночью мне не уснуть… но бессонница будет приятнее, чем всегда.

6

— Аманда, это Ришар.

Я сижу за столом, передо мной разложены календари мадам Юг. Посреди них — моя чашка с остывшим кофе.

— Привет, Ришар.

Немного помедлив, замечаю:

— Ты звонишь с телефона Анны.

И чувствую, что привела его в растерянность.

— Она на некоторое время уехала подлечиться.

— Что случилось? Ничего серьезного?

— Последствия. Толком не знаю. Легкая депрессия.

От его севшего голоса у меня перехватывает дыхание. Я вспоминаю тот единственный раз, когда видела Ришара плачущим, ту минуту, когда он сломался после того, как поддерживал меня, взмокшую и задыхающуюся, во время родов.

— Аманда?

— Да-да, я здесь.

Надеюсь, он не попросит меня ее навестить. У меня пока недостает сил покинуть мое логово. Но он этого не делает.

— Янн с Кассандрой временно перебрались к нам. Они передают тебе привет.

Я сглатываю комок в горле.

— И им тоже передай.

Несколько секунд паузы. Я размешиваю остаток