Этой ночью я слышал каждый шепот, каждый треск сургуча. Слышал, как они вдвоем вершили судьбу этого прогнившего рода.

Но я промолчал.

Пусть подделывают. Если эта бумага заставит ее сесть в повозку без лишних сцен, я готов сделать вид, что верю. Она едет со мной добровольно – только это и важно.

И это – ловушка.

Впереди долгие дни, растянутые в недели. Они станут пыткой.

Она будет рядом. Ее дыхание, смешанное с запахом дорожной пыли. Ее упрямый голос. Ее волосы, которые отнимают разум своим совершенством – тяжелые косы цвета спелой пшеницы. Я представлял, каково это – расплести их, пропустить пальцы сквозь шелк. Узнать, пахнут ли они солнцем или просто травами с ее полей…

Я безумен. Хочу прикоснуться к коже на ее запястье, там, где проступают синие жилки. Прижать губы и почувствовать под ними пульс. Узнать ее вкус.

От одной этой мысли разум затягивает золотистым дымком. Инстинкт, древний и дикий, рычит внутри, требуя заявить права на эту женщину. Сделать ее своей…

Только боль в спине помогает сохранять ясность. Она не дает забыться.

Суженая?

Это плевок в лицо каждому дракону, павшему от руки человека.

Я должен вырвать из себя эту слабость. Сейчас. Пока мы еще здесь, в этом душном гнезде. Пока не оказался с ней один в четырех стенах постоялого двора.

Выжечь ее из своей крови. Как выжигают гнезда ядовитых змей – не оставив ни корня, ни памяти. Стать бесчувственным статуей, какой был до нее.

Иначе случится беда.

Я сжал кулаки, сминая бумаги. Эмма что-то говорила, но ее голос казался звоном назойливой мухи. Мне хотелось вернуться в столовую. К ней. Просто быть рядом и слушать, как она дышит…

Глава 11

Хлоя

Когда вернулись Авенар и Эмма, в столовой царила мертвая тишина. Младшие сидели, забившись в угол, где стояли два старых кресла, и боялись нос показать. Никто из них не понял, что случилось, но всем стало не по себе.

Войдя, Эмма отыскала меня взглядом и смущенно кивнула.

– Раз все в порядке, – начала я, поднимаясь с дивана, – то предлагаю вернуться к завтраку. Юлиана, Юстина, помогите накрыть на стол. Адриана, скажи Табите, чтобы подавала чай. Матушка, доставайте сервиз.

А потом, держа спину прямо и игнорируя взгляд ненавистного дракона, подошла к буфету, достала свежую скатерть – льняную, в бело-голубую клетку, отороченную шелковой бахромой – и застелила стол.

Эта скатерть была чуть хуже той, которую стелили на ужин. Чуть старее и чуть обтрепаннее. И пятен на ней было больше, а кое-где в углах уже светились заплатки, наложенные Табитой. Однако сегодня я больше не стеснялась. Будто что-то изменилось за последние полчаса. Я изменилась.

Вчера мне было стыдно за то, что Авенар увидел нашу бедность. Стыдно за отца, за наши старые платья, перелицованные и надставленные контрастной тканью. За потертые стены и продавленные кресла. Даже за крыс, которые облюбовали подвал и не желали его покидать, несмотря на то, что из еды там была лишь известка.

А теперь этот стыд испарился. Меня больше не тревожило, что Авенар думает о нашей семье. Гораздо сильнее меня волновало, что я покидаю этот дом навсегда.

Мачеха молчаливо меня поддержала. Начала носить из буфета посуду.

То, что я назвала чайным сервизом, предназначалось когда-то для чаепития на шестьдесят персон. Сейчас же от тонкого фарфорового великолепия с полупрозрачным стенками осталось всего пять чашек, причем одна без ручки, и восемь блюдец, три из которых были надщербнуты. Все остальное ушло в ломбард или разбилось.

Когда-то этот сервиз был частью приданого Эммы. Я не раз видела, как она задумчиво вздыхает над каждой чашкой и тайком утирает слезы. Но сегодня от обычной меланхолии на ее лице не было и следа.

Эмма двигалась несколько скованно. В глазах застыло пугливое выражение, но взгляд был сосредоточен. Она словно постоянно к чему-то прислушивалась. Зная ее, я тут же решила, что дело в отце. Эмма боится, что он снова появится невпопад, как вчера.

Поэтому, когда она оказалась у стола и начала расставлять посуду, я приблизилась к ней и тихо спросила:

– Как он?

Она метнула на меня предупреждающий взгляд, покосилась в сторону Авенара и только тогда шепнула:

– Спит. Я дала ему браги. Прости, но так будет лучше.

Она была права. Нам совершенно не нужно, чтобы отец проснулся, пока Эмма не спрячет деньги и пока я не уеду. И все же сердце неприятно заныло.

***

Прощание вышло недолгим.

Семья собралась в холле. Здесь были все, кроме отца.

Последний факт стал для меня и облегчением, и мукой. Я бы хотела поговорить с папой, как в прежние годы, обнять, попрощаться. Однако он давно стал другим. И с этим новым лордом Бурджесом, почти лишившимся человеческого обличья, было не о чем разговаривать. Даже лучше, что он крепко спит и не испортит своим появлением последние минуты в родном доме.

Я вздохнула. Всё равно грустно.

Сначала крепко обняла Табиту и Ганса. Для меня они давно стали частью семьи. Старик неожиданно смахнул слезу единственной рукой. Няня всхлипнула.

Мне тоже было нелегко, но я держалась.

Стоящий на крыльце Авенар внимательно наблюдал за проводами сквозь приоткрытую дверь.

Младшие плакали, не скрываясь. До них только дошло, что мы, возможно, никогда больше не встретимся.

Юстину и Юлиану я обняла одновременно.

– Слушайтесь маму, – велела им.

Близнецы вразнобой