что Франко не может представлять себя реставратором монархии, поскольку запрещал деятельность монархистов. Поняв, что дон Хуан хочет стать королем всех испанцев, Карреро откровенно изложил ему взгляды Франко на политику: «В 1936 году в Испании был вырыт окоп, и надо быть или на этой стороне, или на противоположной… Вам следует думать, что вы можете быть королем Испании, но это должна быть Испания Национального движения (Movimiento Nacional): католическая, антикоммунистическая, антилиберальная и решительно настроенная против всякого иностранного влияния в своей политике». Прежде чем покинуть претендента, Карреро передал ему пухлое досье с обвинениями в адрес его приверженцев. Дон Хуан обещал прочесть текст Закона о наследовании и при встрече с Карреро на следующий день высказать свое мнение о законе.

По окончании аудиенции Карреро ушел, а дон Хуан уединился в своих апартаментах. Затем Карреро, не объявив о себе, вернулся на виллу Хиральда и оставил служащему из администрации дона Хуана записку для претендента о том, что этим вечером каудильо выступит по национальному радио и объявит окончательный текст нового закона. После чего он поспешил уйти, пока дон Хуан не получил записку и не понял, что они обсуждали вовсе не проект закона. Обман побудил претендента и его советников укрепить связи с левой анти-франкистской оппозицией. Седьмого апреля 1947 года дон Хуан выступил с Эшторилским манифестом, в котором заявил, что Закон о наследовании не имеет юридической силы и ставит целью изменить природу монархии, хотя не было проведено консультации ни с наследником трона, ни с народом. Франко, Артахо и Карреро сошлись на том, что тем самым дон Хуан поставил на себе крест как на возможном наследнике каудильо. Тринадцатого апреля «Обсервер», Би-би-си и «Нью-Йорк таймс» опубликовали заявления дона Хуана, где говорилось, что он готов достичь соглашения с Франко, если только оно будет касаться деталей мирной передачи власти без всяких дополнительных условий. Манифест и интервью вызвали бурную кампанию против дона Хуана в испанской прессе. Его называли орудием международного франкмасонства и коммунизма[2553].

Закон о наследовании не обманул великие державы. Исполняющий обязанности госсекретаря Дин Ачесон написал послу США в Лондоне Льюису Дугласу: «Пока Франко или наследник, назначенный в соответствии с новым декретом, будут у власти, не произойдет никаких сдвигов в экономическом застое в Испании. Нам по-прежнему не позволят оказывать эффективную помощь, которая сделала бы возможной экономическую реконструкцию этой страны и тем самым предотвратила бы вспышку внутренних раздоров и доминирование коммунистов». Ачесон сообщил: в Вашингтоне и Лондоне возрастает беспокойство из-за того, что «Москва не только заинтересована в сохранении Франко у власти до тех пор, пока политическое и экономическое недовольство в Испании не достигнет революционной точки, но также извлекает значительные пропагандистские выгоды из нынешней ситуации, заставляя западные страны занять оборонительную позицию – то есть положение защитников фашизма и реакции». Ачесон, по-прежнему убежденный, что «Франко и любой режим, увековечивающий принципы его контроля над страной, должны уйти», не располагал никакими практическими возможностями, чтобы добиться этого. Исключая применение силы, он предлагал предоставить Франко беспрепятственный выезд из страны и начать оказывать экономическую помощь только после его отъезда[2554].

Позиция британцев была все так же противоречива. Чтобы успокоить лейбористскую партию, Бевин по-прежнему публично демонстрировал враждебное отношение к Франко[2555]. Вместе с тем он разделял точку зрения министерства иностранных дел, что активные меры против диктатора – такие, как экономические санкции, – окажутся, вероятно, неэффективными и обойдутся в непропорционально высокую цену Британии, которой придется организовывать блокаду с риском испортить отношения с Португалией и Аргентиной, лишиться импорта[2556], считающегося незаменимым, и навлечь репрессалии на британский бизнес в Испании[2557]. Британский временный поверенный в Мадриде Дуглас Ховард сомневался в правомерности идеи Ачесона предложить Франко покинуть страну и прислал убедительный доклад, в котором отметил, что высшее военное командование, видя в каудильо наилучшую защиту от коммунизма и гарантию своих материальных интересов, останется лояльным ему[2558]. К 25 апреля Бевин, который ездил в Москву на конференцию министров иностранных дел, пришел к выводу, что план общего подхода к Франко «плохо продуман, выдает желаемое за действительное» и слишком опасен, поскольку создает прецедент для вмешательства во внутренние дела Испании, а это может быть использовано Советским Союзом повсюду. Бевин советовал, чтобы в рамках ООН больше ничего не предпринималось и чтобы «оборонческое лобби» поддержало это бездействие[2559]. К счастью для Франко, госдепартамент не имел намерений вмешиваться в испанские дела, хотя предложение Ачесона и создавало такое впечатление[2560].

Из-за чудовищных условий жизни рабочего класса[2561] в начале мая 1947 года недовольство промышленных рабочих вырвалось наружу, несмотря на полицейские репрессии. По Испании прокатилась волна забастовок, более всего затронувших Страну Басков, но имевших место также в Каталонии, Мадриде и на верфях Эль-Ферроля. Десятилетие жестоких репрессий не предотвратило распространения забастовок, отразивших крайнее падение жизненного уровня испанского рабочего класса[2562]. Режим ответил на них быстро и жестко. В Бильбао были направлены части Легиона и гражданской гвардии, а кроме того дополнительные силы полиции – две с половиной тысячи. Работодателям приказали «не долго думая» увольнять тех забастовщиков, кого не успели бросить в тюрьму. Баскское правительство в изгнании надеялось, что забастовки помогут убедить великие державы, что ненавистный народу режим Франко носит репрессивный и фашистский характер[2563]. Баскский президент Хосе Антонио де Агирре видел в забастовках то самое проявление народного сопротивления, о котором говорилось в декабрьской (1946 года) резолюции Организации Объединенных Наций, осудившей режим[2564]. Он объявил забастовки «величайшей победой, достигнутой народными силами в борьбе против франкистского режима», что в соотношении с масштабами развернувшихся репрессий было крайним преувеличением[2565]. Утверждение Агирре подхватили французская и испанская коммунистические партии[2566]. Однако каудильо часто везло: волна забастовок убедила Лондон и Вашингтон в том, что надо поддержать его как оплот против коммунистических происков.

Двадцать первого января 1947 года Джеймса Бирнса на посту государственного секретаря заменил генерал Джордж Маршалл[2567]. Пятого июня 1947 года его речь в Гарварде положила начало плану Маршалла по экономическому восстановлению Западной Европы. Вскоре после этого по предложению французского министра иностранных дел Жоржа Бидо Испанию исключили из числа участников Парижской конференции, созванной 12 июля 1947 года для изучения экономических нужд Европы. Исключение Испании считалось временной мерой, его предполагалось отменить, как только в стране изменится правление. В ответ испанское правительство опубликовало в Вашингтоне ряд брошюр, призванных показать, что без Испании план Маршалла обречен на провал[2568]. В известном смысле Программа восстановления Европы