- Боится? — она искренне удивилась. – Домовой? Он же навий сын.

- Акакий думает, что ты можешь навредить дому.Не ему конкретно.

Арина опустила взгляд.

- Я… не хочу, - прошептала она.

- Я знаю. Докажи ему, что ты не являешься угрозой.

Она подняла на меня глаза, и в этих глазах, на секунду проскользнуло почти человеческое отчаяние: как доказать, если ты не умеешь быть человеком?

- Начнём с малого, - сказал я. – Переоденься. Потом будем учиться жить как обычные люди. Идёт?

- Идёт, - прошептала она, глядя на меня как-то странно.

Арина

Жить.

Слово было круглое, тёплое, тяжёлое. Я никак не могла примерить его на себя. Оно ощущалось чужой, неудобной одеждой. Я много веков не жила. Я существовала. Я была водой с жаждой забрать живое. А тут вдруг дом, двор, сад. Птицы, которые не кликают беду, а просто поют.

Я держала в руках мягкую, тёплую ткань, пытаясь зафиксировать внутри странное ощущение. Она пахла человеком, а ещё мылом, сухим деревом и чуть-чуть дымом. Я прижала кофту к лицу и вдохнула. Запах не вызывал отторжения, он согревал. И от этого мне стало страшно.

Я ушла за куст смородины, как Руслан сказал. Там земля была влажная, листья пахли терпко, и в этом запахе я узнавала травы из прошлого. Мой пальцы дрожали, когда я снимала его рубаху. Я не хотела оставаться голой даже на секунду. Воздух кусал кожу, но память кусала сильнее.

Натянув кофту, штаны и носки, неловко потопталась на месте. Было жутко непривычно. Одежда впивалась в кожу, создавая дискомфорт. Сейчас женщины ходили в брюках, и это было нормой. Ткань была странная, гладкая и она шуршала, когда я двигалась.

Выйдя из-за куста, увидела, как Руслан стоит у яблони и смотрит на дом, будто слушает, что внутри происходит. Дом был тёплый и живой. Я чувствовала это кожей. И в этом доме жило существо, которое я не знавала ранее. Нет, слышала. Ведагор рассказывал, но у сильного ведуна данной нечисти не водилось. Уж, не знаю почему. А здесь жил домовой Акакий. Вредный, маленький, злой.

Он сразу меня невзлюбил, потому что я чужая. Потому что в его мире любой чужой – угроза. А ещё, судя по всему, он ненавидел воду. Видимо, это от кошачьей натуры досталось.

Я его в целом понимала. Я тоже ненавидела чужих, когда они приходили на мой берег. Но домовой делал пакости так… по-человечески. Он не ударял и не рвал. Он переставлял, прятал, ронял, смеялся. И от этого внутри меня поднималось не только раздражение, но и что-то другое – давно забытое.

Смех.

Когда Руслан ругался на него тихо, а домовой делал вид, что ни при чём, мне вдруг стало смешно. И от этого забытого чувства сделалось не по себе. Я тут же подавила его, потому что не хотела становиться уязвимой.

Руслан повернулся ко мне.

- Тебе идёт, - сказал он, глядя на мою одежду.

Слова были простые, но почему-то от них сделалось жарко, и я спешно опустила взгляд.

- Я… не знаю, - выдавила, ощущая жуткую неловкость.

- Привыкнешь.

Я хотела спросить: «Почему ты добрый со мной?», но слово «добрый» мне казалось опасным. Добро в моей памяти было, но теперь казалось издёвкой. Ведагор хорошо относился ко мне, но потом запечатал под венцом сна. А остальные… Они всегда относились ко мне зло, только скрывали это до поры до времени.

Я пошла по саду, трогая листья. Они тихо нашёптывали тайны этого дома. А ещё пели гимн жизни. Я ещё плохо понимала, но ощущала в груди нечто странное.

И тут у калитки я заметила тонкую нитку, натянутую над землёй. Почти невидимую. Её невозможно было обнаружить простыми органами чувств, но вода во мне сразу ощутила ловушку. Тонкий узел, чтобы кто-то споткнулся, и он явно не был делом рук охотника.

Домовой.

Я посмотрела на Руслана. Он шёл по дорожке, не глядя вниз. И вдруг я увидела, как он сейчас споткнётся, как полетит, ударится, разозлится, и тогда его злость пойдёт на меня. Так всегда: пакость делает один, а виноват другой.

Шагнула быстро, почти бесшумно, и присела, чтобы убрать нитку. Пальцы коснулись земли, и земля тут же откликнулась. Тонким, как волос корешок обвил мой палец, как будто узнавая меня. Я вздрогнула, выдернула нитку и спрятала в ладони.

- Что ты делаешь? – Руслан подошёл очень близко и с интересом посмотрел на меня.

Слова… слова застряли в горле, и я снова ощутила этот странный жар, который мавка испытывать никак не должна.

- Он… - я кивнула в сторону дома, не желая произносить имя домового, чтобы не делать его сильнее. – Пакость новую сотворил.

Руслан посмотрел на мои пальцы, на нитку, зажатую в них и нахмурился. Его недобро глаза сузились.

- Акакий, - позвал он.

Из-за угла дома тут же выглянула маленькая голова.

- Чего? - пискнул домовой.

- Ты поставил растяжку у калитки? - спросил Руслан холодным тоном.

- Растяжку?! - домовой возмутился. – Это… это… это чтобы курицы соседние в огород не лезли!

- Мы живём далеко. Они к нам во век не лезли!

Домовой замялся. Потом, не найдя оправдания, выпалил:

- А вдруг придут?!

Я не выдержала и выдала звук, похожий на смех. Домовой посмотрел на меня и обиженно надулся.

- Она смеётся! - пожаловался он Руслану. – Она надо мной смеётся! В моём доме!

- В моём, - спокойно поправил Руслан.

Домовой открыл рот, закрыл, снова открыл и, кажется, впервые за утро не нашёл, что сказать. Руслан взял нитку из моих пальцев, осмотрел и покачал головой.

- Больше так не делай, - посмотрел он строго на домового.

- Не буду! - буркнул Акакий. И тут же добавил: - Может быть.

Очередной взгляд охотника заставил домового тихо испариться. Я стояла, глядя на то место, где он был, и вдруг поняла: я только что сделала что-то… правильное. Я спасла Руслана от падения. Не потому что хотела его утянуть. А потому что… не хотела, чтобы ему было больно.

Это было новое чувство. Оно пугало. Я подняла руку к пузырьку на шее. Вода внутри успокоилась. Она была моим якорем. Но теперь, кажется, якорь находился не только в пузырьке.

- Ты… защищаешь, - сказала я Руслану.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

- Это моя работа, - ответил