ни за что не хотела с ней расставаться. Затянули на тонком плече массивную конструкцию протеза. Я до последнего волновался, что он не подойдет, слишком уж большой и грубой получилась конструкция… Но даже такая она была Вирджинии к лицу. Ей все было к лицу: испуг, слезы, грязное дорожное платье, нагота, отсутствие руки и рука механическая.

– Попробуй пошевелить пальцами, – попросил я, любуясь собранной Уильямом ладонью, – если получится, значит, мы не прогадали.

Вирдж сосредоточенно смотрела на пальцы.

– Я пытаюсь ими пошевелить, но не выходит, – проговорила она извиняющимся тоном. – Видимо, это не работает с руками…

– Дай себе время, – я постарался ободряюще улыбнуться, но внутри загорелся страх: а вдруг и вправду не сработает?

– Я все равно тебе благодарна и заплачу полную стоимость, только, Чарли, я хотела кое-что обсудить…

– Давай попробуем вместе, – снова перебил я ее. – Закрой глаза.

Она послушно закрыла. Уилл наблюдал за нами с нескрываемым удивлением. Я кивнул ему в сторону двери, и он, вновь закатив глаза, двинулся на выход из мастерской.

– Ты чувствуешь вес от руки? – тихо спросил я, притягивая Вирджинию чуть ближе к себе. Теперь мы были одни, и я мог не стесняться и положить руки на ее талию.

– Попробуй такое не почувствовать, – буркнула Вирджиния, расправляя плечи. – Она тяжелая.

Я слабо представлял, что делать дальше. Рука, по нашим с Уильямом представлениям, должна была прижиться…

– А теперь представь, что она такая же, как твоя настоящая рука, – продолжил я. – И что она чувствует все ровно то же.

Я взял ее ладони в свои.

– Чувствуешь тепло? – спросил я, сильнее сжимая металлическую, неживую руку, так бережно отлитую сегодняшней ночью.

– Чувствую, – Вирджиния счастливо улыбнулась, широко раскрыв глаза, которые светились счастьем. – В обеих руках чувствую…

И медные, холодные пальцы нежно сжали мою ладонь.

XII

Этот вечер никогда не сотрется из моей памяти.

Я попросил Вирджинию заплатить три шиллинга за работу Уиллу, который тут же радостно убежал праздновать получение первых денег. Я отдал Вирджинии бутылку в чехле с ремнями и настоятельно порекомендовал смазывать руку каждую неделю.

– Я провожу тебя? – спросил я, стоя у двери. Я, как и четыре дня назад, вышел открыть ей дверь.

Солнце садилось за горизонт, проникало сквозь тонкие стекла витрины в лавку, и часы внутри блестели и переливались в оранжевом свете. Чистый, потеплевший, влажный апрельский воздух забирался в легкие.

– Да, – откликнулась она, кутаясь в дорожный плащ.

– Тогда подожди меня здесь, ладно?

Я вошел, только чтобы забрать с вешалки свой плащ, но остановился, увидев сквозь грязное стекло Вирджинию. Она разглядывала что-то впереди и не подозревала, что я смотрю на нее.

В лучах закатного солнца она была еще прекрасней. По смуглому лицу, такому тонкому и крошечному, скользило расплавленное золото…

Я запомнил ее такой. Даже сейчас, когда я закрываю глаза, то с отчетливой ясностью вспоминаю именно ту секунду нашего прощания. Она смотрит на улицу, счастливая и неуловимо грустная в лучах закатного солнца.

По улице мы шли молча. Слова казались лишними. Она держала меня под локоть и слабо улыбалась.

Я бы хотел, чтобы она никогда не отпускала моей руки. Я бы хотел, чтобы мы – девушка без шляпки, но с металлической рукой и я, в котелке, но с уродливым шрамом через всю щеку – шли по узким улочкам этого городишки и никогда, никогда, никогда не доходили до ее шатра… Это было невозможным – я не мог уходить дальше бакалеи, но…

– Ты придешь ко мне завтра? – наконец спросил я. Эти слова сорвались с губ против воли.

Мне хотелось видеть ее каждый день. Каждый день заканчивать ее улыбкой, прогулкой до бакалеи и поцелуями в зыбкой темноте сумерек. До тех пор, пока этот ее цирк не уедет. Сколько это? Месяц? Полтора? А может, всего лишь неделя?..

– Нет, – прошептала она. – Мы уезжаем завтра.

– Что?..

– Я не знала, как сказать, – она рассеянно повела плечом и замедлила шаг. – Прости, Чарли, но…

Она остановилась. Схватилась холодными металлическими пальцами за мою руку, повернулась ко мне и, глядя в мои глаза, выпалила:

– Я хочу остаться с тобой. Здесь. В лавке.

Это случилось. Земля уходила из-под ног с каждым ее словом.

Весь вечер я отчаянно боялся этой фразы.

Ее лицо в закатном свете. Она сидит у камина и смотрит, как я собираю заказы. Она, сидя на прилавке, перекидывается остротами с Уильямом.

Она считает последние пенсы, чтобы найти деньги на еду. Она кашляет, а я стою над ее кроватью не в силах ничего сделать. Ее выносят из комнаты два раздраженных санитара…

Я хотел, чтобы она осталась со мной навсегда, но вместе с тем прекрасно осознавал, что этого никогда не случится.

– Нет, Вирдж, это невозможно, – слова давались с трудом, хоть и были заготовлены с того момента, как Контролер кинул руку в полыхающий камин. – Я могу содержать себя одного на деньги, которые приносит лавка. Мне не так много нужно для жизни: чашка чая с яйцами на завтрак, картошка на обед и стакан джина на ужин. Двоим на мой заработок не прожить: моя мать умерла от тифа, Вирдж, а у меня не было денег ни на лекарства, ни на похороны.

– Я не собираюсь ни заболевать, ни умирать, – на ее лице появилось отчаяние. – В конце концов, позволь мне самой решать! Если я сказала, что хочу остаться, значит, я хочу остаться, несмотря ни на что! Значит, без денег! Но вдвоем, понимаешь?..

Ее волосы снова растрепались. Она говорила с таким запалом, что становилось больно. Я чувствовал, как к горлу подступает ком. Что я мог сделать? Позволить ей остаться со мной и смотреть, как она задыхается в маленькой лавочке без средств к существованию? Или я мог поднять цены?..

Поднять цены – то, что всегда требовала от отца моя мать. Как же она с ним жила? Знала ли она о том, кто ее муж на самом деле? И какова была бы его расплата?..

– Хорошо, если я не могу остаться здесь – давай ты сбежишь со мной, – проговорила она совсем тихо. – Не бросай меня, Чарли…

– Вирджиния…

– …нам в цирк нужны конюхи и декораторы, а еще ты Миртл понравился, и…

– Послушай, Вирдж: я не могу, – я вздохнул и взял ее за руку. От своих же объяснений становилось тошно. – Я заключил договор, за который расплачиваюсь по сей день. Я не могу выходить из лавки дальше, чем до бакалеи. Я не могу брать за свои услуги больше, чем три шиллинга. А после того, как я