Тёмный час - Мария Леонидовна Сафонова

Маша Сафонова

Тёмный час

Иллюстрация на обложке AquARTis | Аквартис

© Маша Сафонова, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

И если можешь говорить с толпою

Иль с Королем шагать, не потеряв лица,

И если ранить друг тебя не сможет,

А верный враг считается, не льстя;

И если можешь каждую минуту бежать,

Не ослабляя бег,

Тогда Земля твоя; и в этом все, мой мальчик,

И – даже больше – будешь Человек.

«Заповедь», Р. Киплинг[1].

Пролог

Я почти не помню своего отца: помню только его широкие плечи, толстые пальцы и раскатистый смех. Он всегда посмеивался над моим интересом к его ремеслу и каждый раз трепал меня по голове, когда я вставал на цыпочки рядом с его столом и внимательно смотрел, как отец прилаживает на место шестеренки. Я утыкался носом в грубый рабочий стол, пахнущий можжевельником и керосином, и пытался запомнить каждое отцовское движение.

– Из этого парня вырастет что-то путное, – смеялся он, наблюдая за моими неумелыми попытками соорудить какой-нибудь простенький механизм.

Часовщика лучше, чем он, на земле никогда не было и, я думаю, не будет. Наша лавочка, по моим воспоминаниям, пользовалась большим спросом, но отец почему-то никогда не брал с клиентов больше трех шиллингов, половину из которых он тратил на новые запчасти для часов.

– Они такие же работяги, как и мы, – отмахивался он от маминой брани. – Я не могу драть с них больше, чем они получают в год.

– Работай для аристократов, а не для того сброда, который топчется под нашими окнами по ночам! – требовала мать, слабо кашляя. – Ты гениальный часовщик, Гарольд, но совершенно не умеешь зарабатывать деньги!

Он был широкой души человек, мой отец.

Я помню его последний вечер в лавочке: мы вместе сидели в мастерской, и я в который раз пытался собрать свои первые часы. Каждый год, в конце октября, отец учил меня ремеслу, и каждый год в этот день в глазах отца, обычно скрытых за очками-лупами, я видел тревогу и страх. Он пристально наблюдал за процессом, нервно теребя усы, но стоило мне уложить какую-то детальку не туда, он сразу становился спокоен.

Кажется, это произошло, когда мне стукнуло четырнадцать. Время близилось к полуночи, и отец поджег свою любимую керосиновую лампу. Она была грязная и чуть помятая с одного бока.

– Ну же, Чарли, – говорил он, подтрунивая надо мной, – не бойся ты, прилаживай сюда эту пружину. Да не трясись ты так, это пустяковое дело, Чарли.

В прошлом году я почти собрал часы: только с пружинкой не смог совладать. Она размоталась, и весь механизм пошел насмарку. Я помню, как облегченно и одновременно удрученно вздохнул отец, тихо проговорив: «Ну, это дело нехитрое, это мы поправим». А потом, когда мы выходили из мастерской, он сказал, глядя в мои отчаявшиеся глаза:

– У нас есть еще немного часов, мой мальчик. Ты обязательно всему научишься и пойдешь еще дальше, чем я. Иначе и быть не может.

Я даже представить себе не мог, что он на самом деле имел в виду.

В ту злополучную ночь я сидел за столом, держа длинным серебряным пинцетом медный импульсный камень. Я смазано и неуклюже положил его на тонкую ось. Колыхнулось пламя в треклятой папиной лампе. Я сжал зубы и аккуратно поправил камень на оси. Ось не шевельнулась. Медленно я положил сверху баланс. Баланс слабо качнулся, но тут же пришел в норму.

Резкий порыв ветра ударил в стекло, а откуда-то снизу, как будто бы из-под пола, пронзительно завыли собаки. Огонь снова дрогнул. По стене метнулась вытянутая тень.

– Не бойся, – вдруг шепнул отец, – продолжай. Дело за малым. Ты вот-вот станешь настоящим часовщиком.

Он был взволнован, глаза его лихорадочно блестели. Оставалось самое сложное: положить на баланс спираль. После мне осталось бы только закрепить ее колонкой и вставить механизм в медный корпус…

Собаки завыли громче. Ветер с новой силой ударил в оконную раму, и та жалобно и надрывно затрещала, стекла пронзительно зазвенели. Я с испугом уставился на отца: он был бледен и что-то бормотал себе под нос, не отрывая взгляда от моих неоконченных часов.

– Ничего не бойся! – вдруг воскликнул он, перекрикивая звон дрожащих стекол. Резко он поднял глаза на меня и тише, так, что я еле расслышал его слова, сказал:

– Наши часы закончились, мой мальчик. Докажи им, что ты достоин стать мне заменой.

Пинцет в моей руке слегка дрожал, когда я подцепил спираль. Выли собаки. Окно скрипело и звенело под натиском невесть откуда взявшегося ветра. Пламя внутри лампы сходило с ума и рисовало на стенах вокруг тени. Я увидел, как по столу ползет вытянутая черная рука с длинными пальцами. Она тянулась к моим часам, а я не мог вымолвить ни слова: мне предстояло установить спираль. Вот где я был в тот момент всеми мыслями. Там и только там.

Шум усиливался, бегущие по стене тени нашептывали слова на языке, мне неизвестном. Мир остановился вокруг меня. Я, практически не дыша, опустил спираль на ось, и она мягким завитком легла на баланс.

Он даже не качнулся.

Это значило только одно: у меня получилось.

Свистящие голоса закричали, завыли в ушах, заглушая мои собственные сбивчивые мысли. Я не мог отмахнуться от теней, да и не было в этом смысла. Мне оставалось совсем чуть-чуть: закрепить циферблат, установить стрелки и поместить часы в корпус…

Резко все смолкло. Тени застыли на стенах, будто напряглись в ожидании.

Передо мной лежали мои первые, настоящие часы.

Я дрожащей рукой потянулся к заводному ключу и пару раз его крутанул. Секундная стрелка дрогнула и побежала по кругу. Отец завороженно смотрел на плавные движения стрелки и широко улыбался.

– Ты сделал это, Чарли, – довольно проговорил он. – Ты сделал это.

«Ты сделал это, Чарли, – наперебой повторяли тени, пускаясь в пляс по стенам, – ты сделал это. Сделал это, Чарли. Ты – это Чарли. Чарли сделал. Чарли наш. Сделай это, Чарли».

Керосиновая лампа вспыхнула, на секунду осветив всю мастерскую, и с оглушительным треском взорвалась. Комната погрузилась во мрак, а я чувствовал,