Все кончено.

Внутри была пустота. Огромная, холодная, всепоглощающая пустота, которая съедала все — гнев, боль, обиду. Оставалось только онемение. Я сидела и ничего не чувствовала. Совсем ничего.

Звонок в дверь вырвал меня из оцепенения. Я вздрогнула, посмотрела на часы — прошло ровно сорок минут.

Открыла дверь. Курьер, молодой парень в фирменной куртке, улыбнулся.

— Добрый вечер! Три сумки, верно?

— Да.

Он внес складную тележку, погрузил сумки одну за другой, закрепил ремнями. Я стояла рядом, молча наблюдая. Он что-то говорил, про погоду, про пробки, но я не слушала. Просто смотрела, как он увозит последнее, что связывало меня с Андреем.

— Всё, готово! — он выкатил тележку в коридор. — Адресат получит завтра утром. Хорошего вечера!

— Спасибо, — ответила, закрыла дверь и словно сомнамбула прошла на кухню. Там поставила чайник. Достала чашку из шкафа, бросила пакетик чая. Залила кипятком.

Села за стол, обхватила чашку обеими руками, грея замерзшие ладони. Я пила медленно, крошечными глотками. Горячий чай обжигал губы, язык, горло, но я почти не чувствовала. Тело словно окаменело.

Часы на стене мерно тикали. Стрелки ползли. Восемь вечера. Скоро он вернется. Андрей всегда приходил между восемью и девятью.

Что я ему скажу? Что он скажет мне? Будет оправдываться? Просить прощения? Клясться, что это ошибка, что он меня любит, что больше никогда?

Или промолчит? Соберет оставшиеся вещи и уйдет?

Какая разница…

В половине девятого я услышала звук ключа в замке входной двери. Но продолжала сидеть за кухонным столом, неподвижно, сжимая в руках остывшую чашку. Не обернулась. Не встала. Просто сидела и слушала.

Дверь открылась, скрип петель, знакомый, привычный. Закрылась. Щелчок замка. Шаги в коридоре медленные, осторожные, тяжелые.

Я почувствовала его присутствие раньше, чем увидела. Повернула голову.

Андрей стоял, опираясь плечом о дверной косяк. Лицо серое, осунувшееся. Галстук небрежно ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Волосы растрепаны.

Мы смотрели друг на друга через всю кухню. Тишина наполняла пространство между нами, густая, вязкая, почти материальная. Невыносимая.

Он знал. По его лицу, по опущенным плечам, по потухшему взгляду — он знал, о чем будет разговор. Знал, что я в курсе.

Глава 14

— Прости.

Его голос прозвучал хрипло, надломлено. Одно слово, которое повисло в воздухе между нами, тяжелое, как камень.

Я продолжала сидеть неподвижно, сжимая остывшую чашку обеими руками. Фарфор был едва теплым, шершавым под пальцами. Смотрела на него через всю кухню, на этого мужчину, с которым прожила десять лет. Делила постель. Мечтала о будущем.

Незнакомца.

— Я думала, ты скажешь, что все это неправда, — выдавила я наконец. Голос прозвучал ровно, почти безжизненно, словно не мой. — Что она сумасшедшая. Что врет. Что это какая-то ошибка.

Андрей провел рукой по лицу, потер глаза. Пальцы задержались на переносице, массируя, словно пытаясь прогнать головную боль. Сделал шаг в кухню, остановился у стола. Не сел. Стоял, опустив руки вдоль тела, сгорбившись, будто нес на плечах непосильный груз.

— Хотел, — признался он тихо, не поднимая глаз. — Хотел сказать, что это неправда. Но… — он замолчал, сглотнул, кадык дернулся на горле. — У нее достаточно доказательств моей измены. Фотографии. Переписка.

Каждое слово резало, как лезвием по живому. Доказательства. Фотографии. Переписка. Он не просто встречался с ней украдкой, стыдясь, скрывая. Он встречался настолько открыто, что остались следы. Целая коллекция их… чего? Любви? Романа? Связи?

— Почему? — я медленно подняла глаза на него, и в этом движении была вся моя усталость, вся моя боль.

Он опустился на стул напротив, тяжело, словно ноги подкосились. Дерево скрипнуло под его весом. Положил локти на стол, уронил лицо в ладони. Сидел так долго, молча, собираясь с мыслями или с духом. Я ждала, не торопила. Просто смотрела на его склоненную голову, растрепанные волосы, сутулые плечи.

— Не знаю, — наконец выдавил он, не поднимая головы; слова звучали глухо сквозь ладони. — Я много думал об этом последние недели. Пытался понять сам, как это произошло. Когда все началось… — он поднял лицо, и я увидела его глаза — красные, воспаленные, с темными кругами. — Моя фирма почти банкрот, Оля.

Я замерла. Воздух застыл в легких. Банкрот?

— Я думал, первые два года были тяжелыми, — продолжал он, и каждое слово давалось с трудом. — Бесконечные кредиты, долги, бессонные ночи. Но на третий и четвертый год мы стали расширяться. Новые контракты. Заказы. Прибыль. Казалось, все идет отлично. Я думал вот оно, получилось. Мы прорвались.

Он сжал кулаки на столе, костяшки побелели.

— А потом кризис. Отказ в поставках. Партнеры разорвали договоры в одностороннем порядке. Клиенты не платили по счетам. И последние два года мы едва держимся на плаву. Балансируем на грани. Каждый месяц я думаю — все, конец, не выплывем.

Он поднял голову, посмотрел на меня, и в его взгляде читалось столько боли, столько отчаяния, что на мгновение мне стало его жаль.

— Я был зол, Оля. На себя, на обстоятельства, на весь этот гребаный мир. Считал себя ничтожеством. Неудачником, который не может обеспечить семью.

Он провел ладонями по лицу, вытирая выступившую испарину.

— Мне казалось… — он запнулся, с трудом подбирая слова. — Мне казалось, тебе легко. Что ты просто работаешь, получаешь зарплату, приходишь домой. Тебе не нужно каждый день думать о том, как заплатить налоги. Откуда взять деньги на зарплату сотрудникам. Как закрыть дыру в бюджете. Ты просто… живешь. А я… я тонул. И не мог тебе об этом сказать. Не мог признаться, что твой муж — неудачник.

Слова долетали до меня словно сквозь толщу воды, приглушенные, искаженные. Мне легко? Легко каждый месяц сводить концы с концами? Легко считать каждую копейку, чтобы хватило на продукты, на одежду Лизе, на коммунальные платежи? Легко знать, что если я заболею, если не смогу работать — семья останется без средств к существованию? Легко тащить на себе весь быт, ребенка, дом, хозяйство, пока он занимается своей мечтой?

— И тут она… — его голос стал тише, глуше, почти шепотом. — Алина. Мы познакомились на деловом ужине. Она работает в рекламном агентстве, с которым мы сотрудничали. Такая легкая. Свободная. Улыбалась мне, смеялась над моими шутками. Ей не нужно было ничего объяснять. Она просто… была рядом. Восхищалась мной. Верила в меня. Говорила, что я талантливый, что все получится.

Каждое слово било под дых. Я представляла их встречи. Ужины при свечах. Смех. Комплименты. Легкость. Пока я дома мыла посуду, укладывала Лизу спать, стирала его рубашки.

— Мне тоже было