— Врет она! Ее языку веры нет, – молчав до того, опять вклинилась Саида. – И нечего ей к хатун идти! Накликаешь на нас всех беду, одержимая. Одни глаза чего стоят!

Я резко обернулась к ней.

— А ты сама погляди! – да еще так удачно: правой стороной, во всей красе.

Женщина дернулась, скривилась, схватившись за связку амулетов на шее.

— Нечистая!

— Какая есть...

К реакции на свою внешность я привыкла давно, и раньше проблем с ней у меня не было: один глаз голубой, второй черный. Подумаешь… Вот только где оно теперь это «раньше»…

— Хватит! Угомонитесь обе! – прикрикнул на нас Хасан. – А ты, – он подался к жене, – не смей поднимать на нее руку!

Саида повторно скривилась, но промолчала. Я же ни к месту открыла рот.

— Хасан, позволь сказать…

Следовало бы выждать другого часа, хотя бы остаться с братом наедине, когда тот позовет меня вновь лечить ему спину, но страх за свою жизнь пересилил. Страх и чутье. Я не просто чувствовала – знала, что покоя Саида мне не даст. И дело уже было не в порке.

Что-что, а мои необычные глаза видели таких насквозь – еще один подарок судьбы, о котором я не просила.

И то, что я в ней замечала, не просто настораживало – пугало.

Эта женщина хотела моей смерти… А вдобавок и моего приданого.

Как внучка знатного бея, я была богатой невестой. Пусть и незавидной, если не сказать негодной.

— Твоя жена... – начала было я, однако брат и на этот раз устало отмахнулся.

— Хватит, Айше, – перебил он, указав мне на выход. – Ступай к себе!

Но брошенное им вслед заставило меня поежиться:

— Скоро я решу, что с тобой делать.

Глава 2

Стоило выйти на улицу, как нокеры тут же последовали за мной. Не трогали, но и из виду не выпускали.

Центральная юрта, где сейчас находилась знатная гостья, стояла недалеко – всего шагов тридцать, но с таким сопровождением не пробиться. К тому же дорогу мне указали противоположную, в обход людных мест.

Я и сама не собиралась лишний раз попадаться толпе на глаза, особенно после поднятого мной крика. Потому и не возражала.

Обойдя стороной две площадки – первую у мастерских, вторую, совмещенную с рынком, – мои провожатые вывели меня к протоптанной дороге между юртами и редкими каменными строениями.

Ставка карачи-бека Тайду была большой.

Большой и богатой – примерно на две тысячи человек. С удачным расположением в устье Волги, вернее, Итиля, как тут называли эту реку. Рядом тянулись щедрые зеленые пастбища, а само поселение стояло на пересечении торговых путей, что приносило дополнительный доход брату и жителям.

Это было одно из летних стойбищ, куда кочевье переходило в середине июня. А к концу октября всем предстояло отправиться на зимовку – подняться вверх по реке, в постоянную ставку, где с каждым годом прибавлялось все больше каменных и деревянных построек.

Вели провожатые не к самому краю, а к условному кольцу, за которым жил простой люд. Пока что я считалась родней бека, потому уж совсем далеко от центра меня не отселили, да и личную юрту не отобрали. По местным меркам она даже была неплохой, но и не та, что при жизни деда: обитая изнутри шелком, удобная, теплая, просторная. Ее месяц как прибрала к рукам Саида.

Курган деда еще не порос травой, а невестка уже принялась наводить свои порядки – вести себя по-хозяйски. И при таком слабом беке, которым стал мой брат, управы на нее не было.

Там же, в старой юрте, хранилась и часть моего приданого: несколько сундуков с золотом, серебром, посудой, драгоценностями и тканями. Саида в них нос еще не совала, но только и ждала удобного часа...

Подведя к юрте, нокеры не ушли. К моему разочарованию, приросли по обе стороны от входа. Ничего поделать с этим я не могла: вряд ли мою персону впредь оставят без круглосуточного надзора.

Подняв войлочное полотно, служившее дверью на лето, я прошмыгнула внутрь.

В нос тут же ударила привычная смесь запахов, в разы острее, чем в жилище брата, которое он занимал на период приезда Тайдулы-хатун. Пахло копотью от очага, поставленного в центре, горелым жиром, шерстью и землей. Хоть пол и покрывали циновки, а поверх лежали старые ковры, в низине, куда кочевье перебралось за три недели до смерти деда, постоянно тянуло сыростью.

Внутри ждала Гульнара – подруга детства и единственная служанка, оставшаяся со мной с уходом старого бека.

Сидев до того у очага, замешивая тесто для лепешек, она тут же подскочила. Глаза у нее были красные, ресницы слиплись от слез.

— Айше-хатун!

— Все хорошо! Не реви. Ничего мне не сделали, как видишь.

— А будет-то что?!

Ее молоденькое