Развесистый дуб, у подножия которого я хоронил Рекса, рос там же, он казался лишь чуточку тоньше и моложе. Никакой могилки рядом не было, на ее месте лежал в траве и поскуливал щенок. Уже не сосунок, а подросток, примерно полугодовалый. Разумеется, он не был тем самым старым Рексом, но сходство имелось очевидное…

«Хозяин⁈ Где ты? Опять гром! Страшно!»

Это был щенячий скулеж. Но где-то в глубине моего сознания звучал… голос. То есть я понимал «язык» этого пса, между нами появилась телепатическая связь! Звучит безумно, но ведь не более безумно, чем сам факт моего перемещения в прошлое да еще и в тело чужого, неизвестного подростка.

— Рекс? — отозвался я вслух. Мой собственный голос прозвучал непривычно. Это был голос юного пацана.

Я присел на корточки, обнял дрожащего пса, начал гладить, успокаивая. Он тут же уткнулся мокрым носом мне под мышку, прижался покрепче.

«Не бросай меня, хозяин!»

— Не брошу, Рекс, — пообещал я. — Ни за что не брошу.

Спустя некоторое время я узнал, что оказался в теле 16-летнего паренька Егора Крылова, юного члена партизанского отряда «Ястреб». 15 августа 1941-го года, на оккупированной фашистами Псковщине…

Я услышал выстрелы со стороны деревни и вскочил на ноги.

Тогда я еще, конечно, не знал времени, в которое попал и просто недоуменно глядел вокруг большими глазами. Но издалека разглядев влетевший в деревню мотоцикл с пулеметчиком начал подозревать, что нахожусь не в своем времени. А когда в поле бегом рванула молодая женщина, и после выстрела упала, то все иллюзии пропали.

Я и сам долгое время увлекался историей, реконструкцией, но так на постановках не бывает. Это я точно понимал.

И первая мысль, пронзившая мозг: «Если я и вправду теперь „попаданец в прошлое“, то моя бабушка может быть здесь! Это же наша родная деревня!»

Я побежал в деревню, приободрившийся Рекс рванул за мной следом.

Деревню я не узнавал. Это понятно — мне ведь она была знакома только в новом виде, заново отстроенная. А это поселение имело прежний вид, той поры, пока его еще не сожгли немцы. Пошел по улице, озираясь по сторонам и заглядывая через заборы в каждый двор.

И вдруг увидел ее. Не старушку, а маленькую девочку. Она сидела на завалинке, поджав ноги, и тихо плакала, уткнувшись лицом в коленки. Русые волосы, заплетенные в неаккуратные косички, знакомый разлет бровей… Я узнал ее, несмотря на столь огромную разницу в возрасте и внешности. Это была точно она, моя бабушка Катя. Та самая, чью морщинистую руку я держал в больнице десять лет назад в 2016-м. Только сейчас ей было лет шесть или семь на вид.

Я открыл калитку, вошел во двор, направляясь к девочке и раздумывая, что ей сказать.

— Ты чего тут сидишь, дура⁈ — чужой резкий голос заставил меня вздрогнуть.

Из избы выскочила женщина лет пятидесяти-шестидесяти, в темном платке и выцветшем переднике. Она схватила девочку за руку и потянула за собой.

— В хату, быстро! — ее взгляд упал на меня. — Егорка! Одурел, штоль? Стоишь, как идол на распутье! Прячься!

Она узнала меня. Вернее, не меня, а того, в кого я «попал». А я ведь даже не знал в тот момент кто это и как ее зовут. Ни одного намека на память тела, в которое я угодил.

— Баб Нюра… дом… горит… — всхлипнула девочка, которая в будущем станет моей бабушкой. Она указывала дрожащим пальцем на соседнюю улицу, где в небо вздымался черный столб дыма:

— Маму не видно… Я ее не нашла!

Женщина решительно сжала губы, глаза ее метнулись от меня к девочке, к горящему дому и к небу… Видно было, как в ней борются страх и желание пойти прямо сейчас на поиски.

— Ладно! — выдохнула она, принимая решение. — За мной, оба! Егорка, возьми Катьку за руку! Быстро! Собаку свою брось, шут с ней! Нашел ведь такое отродье, прости Господи… Не до него сейчас.

«Хозяин!» — испуганный беззвучный вскрик Рекса.

«Не бойся, не брошу», — такой же мой ответ.

Хозяйка, не глядя на нас, уверенная, что ее послушаюсь, вернулась в дом. Я протянул руку, и маленькая девчоночья ладошка схватила меня за пальцы. Мы забежали в хату следом за бабой Нюрой. Рекс за нами.

В сенях пахло землей и старой соломой. Баба Нюра отодвинула половик, под которым скрывался тяжеленный деревянный люк с железной скобой.

— Помоги, че вылупился! — бросила она мне.

Я ухватился за скобу, поднатужился и люк с глухим скрежетом поддался. Из погреба пахнуло холодом и сыростью.

— Катька ты первая! — приказала баба Нюра девочке, помогая ей спуститься по ступенькам вниз. Та исчезла в темноте.

— Теперь ты, Егорка! — кивнула она мне.

Несмотря на негодование бабы Нюры, без Рекса я лезть в погреб отказался. Как она не ругалась, как не увещевала меня, грозила, что пес загавкает и всех выдаст, я не поддавался ни в какую.

Так мы препирались, а времени, между тем, оставалось в обрез. Наконец, проклиная меня на чем свет стоит, баба Нюра уступила. Вместе мы спустили Рекса вниз (он уже весил, по моим ощущениям, килограмм двадцать).

Последней спустилась сама баба Нюра и закрыла за собой крышку люка. Мы сразу оказались в темноте.

Я сидел на земляном полу, прислонившись к холодной стене и обнимая Рекса. Слушал, что происходит наверху, но толком разобрать ничего не мог. Бабушка Катя прижалась ко мне с другой стороны.

Хотя какая она теперь мне бабушка! Скорее уж младшая сестренка. Я ободряюще похлопал ее по руке.

«Темно, но пахнет вкусно, — подумал Рекс так, чтоб я его „услышал“. — Кумпяк! И колбаска сушеная! Покушаем, хозяин?»

«Терпи, Рекс, пока не до того… — поумерил я пыл четвероногого товарища. — После покушаем. Ты, главное, молчи, понял? Ни звука».

«Понял, хозяин».

— Кажись, ходят наверху, ироды… — прошептала баба Нюра. Я поразился ее слуху, так как сам ничего не слышал.

— Будем сидеть, пока не уйдут. Главное, чтоб в погреб не заглянули.

Я подумал, что баба Нюра все-таки выдумывает и нас пугает. На всякий случай, чтоб не шумели. Во-первых, не мог у нее быть слух лучше моего. Во-вторых, если бы решили проверить, кто спрятался, то в погреб как не заглянуть? Сверху ведь люк даже ничем не прикрыт.

— Какое сегодня число? — спросил я. Тоже, конечно,