Раздался хруст — и латыш почти сразу обмяк, потерял сознание. Рекс, не разжимая челюстей, повис на его руке, продолжая рвать плоть.

Я покатился по земле, начал шарить рукой в папоротнике, ища нож. Обрадовался, когда пальцы наткнулись на рукоятку. Я понимал, что времени мало — латыш в любой момент может очухаться. Это лишь в кино сознание теряют надолго, а в реальной жизни глубокие нокауты случаются куда реже и от силы на пару минут.

И словно услышав мои мысли, латыш очнулся. Заорал что-то по-своему, левой рукой схватил Рекса за ошейник и с силой отшвырнул в сторону. Пес врезался в дерево, взвизгнув от боли.

Латыш, с окровавленным лицом и растерзанной рукой, вновь шагнул ко мне.

И тогда я сделал рывок ему навстречу, выбрасывая руку с ножом вперед.

Острие вошло в низ живота — прямо под кожаный ремень до самой рукоятки. Враг замер, его глаза округлились от удивления. Посмотрел на рукоять ножа, потом на меня, сделал хриплый выдох и завалился на бок.

В нос ударил запах крови, знакомый по разделке скота, но сейчас он был в тысячу раз отвратительнее. Я выдернул клинок, и обессилев, сел на землю.

Так. Сегодня я впервые в жизни убил человека. Точнее сразу двух. Было противно, даже немного тошнило, но мук совести я не испытывал.

В голову, будто назло, полезли воспоминания: «Хруст, блеск стали, пустой взгляд…». Я собрался, отбросил ненужные эмоции.

И услышал мысленный оклик Рекса:

«Хозяин!»

Этот вскрик был полон боли и тревоги. Пес подбежал ко мне, хромая на правую переднюю лапу. Ткнулся мокрым носом в щеку:

«Жив? Жив?»

— Жив… — прохрипел я вслух, обнимая его за шею и чувствуя, как пес дрожит. — Спасибо тебе, дружище. Спасибо.

Сзади раздался шорох, я обернулся, сжимая окровавленный нож. Баба Нюра стояла над телом первого прибалта. В ее руке была брошенная неподалеку «мосинка» латыша. Пожилая женщина смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался ужас, шок и, вместе с тем, понимание случившегося.

— Егорка… Ты как⁈ — выдохнула она.

— Пойдет, баб Нюр. Живой.

Я с трудом поднялся на ноги, чувствуя, как все тело ноет.

— У вас все в порядке? — хрипло спросил я, глядя на нее и на Катю, которая смотрела на все это из-за бревна круглыми от страха глазами.

— Живы, — баба Нюра перевела дух. — Слава Тебе, Господи… Егорка, ты же весь в крови!

— Не моя это кровь, бабушка, — быстро сказал я, осматривая себя. Рубаха была в грязи и в пятнах чужой крови, но ранений, кроме синяков и ссадин, не было. — Рекс?

Пес подошел, все еще прихрамывая. Я осторожно ощупал его лапу и плечо. Кости целы, серьезных ран нет, похоже только сильный ушиб.

— Ничего, друг, скоро пройдет! — прошептал я, и он лизнул мне руку, принимая поддержку.

Мы сильно нашумели, и оставаться здесь очень опасно, выстрел могли услышать немцы.

«Слушай сюда, — мысленно приказал я Рексу. — Обследуй округу, прислушивайся. Если кто-то идет — сразу…»

Пёс, превозмогая боль, тут же рванул в чащу, растворившись в зелени.

— Бабушка, Катя, собирайтесь. Быстро! Мы уходим.

Пока они поднимались, я заставил себя подойти к телам.

Было противно, но делать было нечего, война все-таки. В карманах гимнастерки первого дезертира я нашел несколько патронов, смятый кисет с махоркой, потрепанную красноармейскую книжку и карту местности с пометками. У второго — две гранаты РГД-33, сухари и пустую флягу. Это была добыча, которая могла помочь нам выжить.

Я забрал патроны, гранаты, сухари и флягу, махорку. Наскоро вытер окровавленный нож о мох. Винтовку Мосина решили брать только одну. Выбрал ту, что была в лучшем состоянии. Вторую пришлось бросить — слишком громоздкая, да и патронов на двух латышей было всего шестнадцать штук. Бабушке тащить такую железку не с руки, а я две просто не уволоку.

— Вот, — я протянул бабе Нюре сухари и флягу в вещмешке одного из прибалтов. — Держи. Пригодится.

Она молча взяла, сунула в свой узел. Ее руки дрожали.

— Пошли, — сказал я, бросая последний взгляд на трупы, поправляя трофейный вещмешок на плече. Похоже, таких картин придется увидеть еще немало, ведь я только в начале своего пути в этом новом для меня мире.

Мы нырнули в зеленую чащу, оставив позади страшную поляну, уходя все дальше от дороги. Шли, стараясь не шуметь. Я шел последним. Адреналин после схватки еще не отпустил, и каждый шорох казался приближающимися шагами погони.

«Хозяин, — донесся слабый, но четкий сигнал от Рекса, бежавшего теперь позади нас в качестве арьергарда. — Слышу. Далеко. Шаги. Много. И лай собаки».

Черт! Видимо на звук выстрела кто-то явился, и теперь идет по нашему следу.

Кроме фрицев вроде некому. А двигаться быстрее мы не можем: Катя и баба Нюра, понятно, те еще ходоки.

«Их ведет собака?» — уточнил я мысленно.

«Да. Чуткая».

Нужно было срочно сбить ее со следа.

«Махорка! — вдруг вспомнил я. — У меня же кисет от дезертиров».

Порывшись в кармане, я достал смятый кисет. Табак был дешёвый, вонючий, но именно это и требовалось сейчас.

Я растряс махорку на листке лопуха, размял её в труху, чтобы запах был сильнее.

«Рекс, беги вперед, метров на двести, и жди. Потом, по моей команде, подай голос, чтобы они пошли на тебя».

«Понял».

Я аккуратно рассыпал едкую махорку на место, где только что прошли Катя и баба Нюра, ну и свои следы тоже обработал, как получилось.

«Готово», — доложил Рекс.

«Давай,» — скомандовал я.

Из чащи впереди и слева от нас раздался громкий лай Рекса. Он лаял так, словно за ним гналась стая волков.

Я прислушался. Голоса и лай ищейки, доносившиеся сзади, замерли в нерешительности, а потом стали удаляться в сторону, откуда доносился лай Рекса. Клюнули преследователи! Надеюсь, потеряют наш след.

— Работает, — с облегчением выдохнул я. — Пошли!

Мы шли еще час, пока не убедились, что погоня окончательно сбита с толку, но расслабляться было рано.

Два дня. Два дня, слившиеся в один бесконечный, изматывающий марш по лесу. Ноги стали ватными, в глазах от усталости стояла серая пелена. Даже Рекс, обычно неутомимый, плелся, припадая на ушибленную лапу. Баба Нюра двигалась, словно во сне, а Катя замкнулась в себе окончательно, отзываясь лишь на прямые указания. Она заметно похудела, перепачкалась, из ангелочка