Я снова одна в этом корабле, который штормит каждый день — изнутри и снаружи.

Но держусь. Потому что обязана.

Все в кабинете немного расслабляются. Кто-то улыбается, кто-то в полголоса шутит. Становится легче — как будто выпустили лишний пар. Я же продолжаю отдавать последние распоряжения: чётко, коротко, по делу.

Не потому что я люблю командовать.

На самом деле — никогда не рвалась к власти.

Если честно, я вообще не хотела становиться начальницей.

Никогда не была амбициозной. В отличие от Марка, я всегда чувствовала себя комфортнее в роли помощницы, координатора, исполнителя. В тени.

Но... обстоятельства толкнули.

Клуб, который мы когда-то открыли вместе с мужем, перестал во мне нуждаться.

После тяжёлых родов я осела дома. Погрузилась в материнство, как в омут.

Тая с самого начала была непростым ребёнком. Плакала много, ела плохо, просыпалась по десять раз за ночь.

Я перечитала тонны книг по детской психологии, обучению без насилия, осознанному воспитанию.

Я старалась быть правильной матерью.

Позволяла ей всё проживать, всё выражать. Не кричала. Договаривалась.

Терпела истерики молча, не отступала.

Потому что в моей семье никогда не было любви. Я клялась, что у моей дочери всё будет по-другому.

Но в какой-то момент я проснулась — и поняла, что совсем не справляюсь.

Тая выросла. Росли и запросы.

Я мучительно пыталась адаптироваться. А ещё — молча страдала от того, что так и не смогла снова родить мужу мальчика, о котором он когда – то мечтал.

Как будто всё материнство, вся любовь, вся тревога были вложены в одного человека. Одну судьбу. Одну девочку, которая теперь каждый день испытывает меня на прочность.

Сюда, в мэрию, я попала почти случайно — если, конечно, верить в случайности.

Артемий, наш с Марком бывший однокурсник, появился однажды на пороге клуба.

Сказал, что просто посмотреть, как там у нас дела. А потом остался — в жизни, в делах, в фокусе.

Я помогала ему с выборной кампанией.

Писала речи, встречалась с родительскими комитетами, тянула за собой школьные проекты.

А он — в ответ протянул руку мне, когда я уже почти махнула на себя рукой.

Так я оказалась здесь.

Не потому что мечтала.

А потому что это оказалось единственным местом, где я снова чувствовала, что нужна. Где мои знания, мой опыт, моя боль могли принести пользу.

Но эта работа потребовала от меня полной отдачи.

Выдыхаю и выхожу в холл.

Воздух здесь — сухой, жаркий, с привкусом перегретого пластика и кофе из автомата. Люди мелькают туда-сюда, кто-то ругается в телефоне, кто-то держит стопку бумаг.

Людмила, мой секретарь кивает в сторону дивана.

— Она там, — шепчет, будто мы в больничной палате.

Я поворачиваю голову — и вижу её.

Моя девочка.

Сгорбилась, сжалась, как будто не на диване сидит, а в себя сворачивается. Руки сцеплены, телефон в пальцах дрожит.

Лицо опухшее, губы прикушены. Видно — истерика была настоящая, глубокая.

Та самая, которую она никогда не умела сдерживать.

Эмоции у неё, как электрошок — всё наружу. Без фильтра. Без защиты. И от этого больно и ей, и мне.

— Даш… Может, чай? — тихо спрашивает Людмила, и я понимаю, что она просто хочет сделать хоть что-то.

— Давай, зелёный, — киваю я, глядя на дочь.

— Да что этот твой чай, — вскидывается Тая, не поднимая головы. — Можно подумать, он решит мои проблемы.

— Тась, зайди. Давай обсудим всё в кабинете, — голос мой всё ещё ровный. Я уже не знаю, усилие это или привычка.

— Точно. Чтобы никто не слышал, какая у тебя хреновая дочь выросла.

Да как же бесит!

— Закончила и зашла, пока я тебя не выпорола при всех! Раз уж ты так жаждешь публичности.

Она вскакивает. Бешеная, горячая, дерзкая. Настоящая буря.

— Зато тебе лишь бы спрятаться. От проблем. От всего!

Глава 1.2

И влетает внутрь, как метеор.

Я закатываю глаза. Устало. Почти автоматически. Потому что силы, кажется, остались где-то в предыдущем раунде.

Но всё равно иду за ней.

Потому что никто, кроме меня, не выдержит её штормов. А она — не выдержит моего молчания.

Она уже в моем кресле. Вращается, как на карусели поджав под себя стройные ноги. Ей всегда нужно движение, даже в боли. Особенно в боли.

Я подхожу сзади. Медленно.

Обхватываю плечи. Прижимаю к себе.

Моя девочка.

— Ну, расскажи, маленькая, кто тебя обидел? — шепчу, укладывая подбородок ей на макушку. Озон привёз не ту кофточку? Или Wildberries отказался принять обратно твою использованную косметику?

Она замерла. Я даже почувствовала, как перестало вибрировать кресло.

— А тебе всё смешно, да? — шипит Тая, сбрасывая мои руки.

Я выпрямляюсь, смотрю на неё. Вижу, как горят щёки, как дрожит подбородок. Она пытается держаться, но трещит по швам.

Моя сильная, ранимая, не умеющая терять девочка.

— Мне — нет, — говорю спокойно.

— Мне смешно смотреть, как ты гробишь свою психику, переживая по любому поводу, будто каждый новый день — конец света.

— Этот повод важный! — взрывается она, как будто я усомнилась в её праве на боль.

— Костя не ответил на звонок?

— Не ответил! — зарычала она. — А знаешь почему?

Пауза. Я уже чувствую, как внутри всё обрывается.

— Потому что трахал Ингу! — выплёвывает она, будто это яд, который больше невозможно держать в себе.

Я резко поджимаю губы.

Инга…

Инга — лучшая подруга Таси.

Точнее, была.

И впервые за долгое время у меня не возникает желания уколоть или отшутиться.

Хочется просто обнять. Закрыть собой. Сказать: «Это пройдёт». Как же мне это все знакомо. Буря эмоций, от которых не спрятаться не скрыться. Столько лет прошло, а я все помню как вчера

Тася вскакивает.

Начинает метаться по кабинету, как раненый зверёныш, загнанный в угол.

— Такая бедная, такая несчастная, — ядовито бросает она, передразнивая Ингу. — Машина у неё сломалась. Ах, спаси меня, Костя! А сама — затащила его в постель. Специально. Всё специально. Крутилась с нами, играла в подругу, — а на самом деле просто хотела его себе. И увела!

Я вдыхаю. Плавно. Медленно. Чтобы не сорваться.

Потому что знаю: сейчас ей нужно выговориться, а не услышать холодный разбор.

— Ну он же не баран, чтобы его уводить, — говорю спокойно, даже мягко.

Хоть внутри и понимаю: Костя был