то не будет приплода на дворе; скот будет постоянно нездоров и часто будет околевать; по народному названию, будет «ускотье». Если же не залюбит одну известную скотину, то отгоняет ее от корма, и валит даже с ног, и всячески ее мучит, иногда до смерти.

Федот Кириллов деревни Глубокова рассказывал: «У моего отца Кирилла Александрова домовой не залюбил бурого мерина и почти каждую ночь привязывал его к яслям хвостом; когда отвяжут, то закатит под ясли. Так побились-побились с этим мерином и продали.

У тестя моего Василия Сергеева был на дворе хлев, в который если поставят корову или телушку, то за ногами у каждой будет виться из соломы жгут и навьется до того, что нельзя будет ходить. Так случалось постоянно, и отступились от хлева – не стали ставить никакую скотину. Должно быть, место в хлеве было не по домовому».

Кроме того, если домовой залюбит известную лошадь, то заплетает в гриве косы, которые если выстригут, то вскоре заплетет новые. Также случается и с женщинами, у которых домовой заплетает косы. Про этот случай мне рассказывал крестьянин дер. Тюшляева Иван Кондратьев следующее:

«Домовой любил мою умершую мать, по ночам во сне заплетал ей косу в волосах, особую от других, которые она делала сама. Если она косу эту отстрижет, то заболит голова, и косу он скоро заплетет новую. Однажды спал я вместе с матерью и проснулся, ночь была месячная, и накинул на шею матери свою руку, и под руку попала кошка, она сидела на затылке – на волосах, и была не наша, а какая-то серая. На другой день я спросил у матери о чужой кошке, и она мне сказала: „Полно, дурак, это был домовой, заплетал у меня косу“».

Домовые если залюбят на дворе скотину, то дают корму по ночам.

Ходит поверье, что домовой одного дома, победив домового другого дома, уносит корм в свой дом. Так, у одного мужичка стало пропадать в повети[1] сено и он об этом сказал соседу, который на это ему ответил, что надо узнать – не домовой ли из другого дома уносит сено, и научил мужика, как это сделать. Мужик встал ночью с уздой в руках в тайное место и стал дожидаться прихода домового за сеном. Действительно, пришел небольшого роста человек и стал накладывать в вожжи сено; тогда мужик выскочил из засады и со скверными матерными словами стал хлестать уздой домового, который сейчас же исчез, и с тех пор сено не стало пропадать. Домовой, как говорит народ, может принимать различные виды.

Домовой, по народному понятию, есть в каждом доме. Для того чтобы было счастье хозяевам и скотине при переходе в новый дом, существует обычай зазывать домового с собой в новый дом; кланяются на место, где был старый дом, до трех раз, и при каждом поклоне говорят: «Батюшка домовой, пойдем со мной, я в новый дом, и ты со мной»; а когда семья разделится на две, то вновь выделившийся хозяин зазывает из старого дома в свой новый своего домового: придет на двор, на то место, где стояла скотина, которая ему дана в надел; берет эту скотину и кланяется тому месту до трех раз и при каждом поклоне говорит: «Батюшко домовой-мой, иди со мной, ваш оставайся здесь». Когда приведут на двор (вновь купленную) скотину, то во все четыре угла двора кланяются и при каждом поклоне говорят: «Батюшко домовой, прими мою скотинушку (называют: если лошадь, то лошадушка, а если корова, то коровушка), пои, корми, люби и жалуй». Случается, домовой приходит ночью к спящему человеку и наваливается на грудь, так что тяжело становится дышать; это к перемене жизни того человека. Небоязливые люди в то время его спрашивают: «К худу или к добру?» – и он отвечает то или другое. Это случается перед большим несчастьем или счастьем и перед смертью семейников дома. Иногда домовой стонет в подполье, его спрашивают: «к худу» или «к добру»? Если к худу, то он тяжело простонет, а если к счастью, то перестанет стонать. Кроме того, случается, что после смерти людей, особенно из любимых, он в подполье еще ревет ребяческим плачем.

Лесовой

О лесовом крестьяне говорят: «Было время, годов двадцать или тридцать тому назад, не проходило ни одной ночи, чтобы не похалестился[2] леший. Нельзя было выйти вечером или рано утром в лес на охоту: то поет песни, то лает собакой, то кричит птицей и перелещается[3] всякими манерами, а то еще заведет куда-нибудь, что и не выйдешь. Даже выйдешь на улицу вечером – и то непременно услышишь: где-нибудь уж он халестится; или выйдешь, бывало, молотить, а он давно уж делает свое дело, а ныне совсем его даже не слыхать; если и случится, то совсем редко, и то перед каким-нибудь несчастьем, а больше перед покойником – утопленником или удавленником. А прежде сколько было колдунов – почти в редкой деревне не было, а ныне совсем почти не слыхать. А сколько прежде портили баб (кликуш[4]), так и сказать страшно: бывало, в одной деревне вдруг завопят баб тридцать, а ныне и этого нет – все затихло. А оттого ныне этого нет, что лешим и всем чертям уж ныне делать стало нечего. Народ стал умнее чертей, перехитрит и дьяволов, да что говорить – творим во всем волю дьявола: друг друга обманываем, друг перед другом заносимся и гордимся; что возьмем, стараемся не отдать, и постоянно ругаемся и деремся. Совсем чертям стало делать нечего, и они лежат на покое. Прежде народ был гораздо честнее, а потому у них и было всего довольно, да и пугали черти для того, чтобы сбить их с праведного пути и поставить на грех. Появись-ка ныне колдун и испорти-ка бабу, так ему и башку-то отвернут на дому, а прежде их боялись, как огня».

Лешие, по народному понятию, могут принимать различные виды. Произошли они, как понимает народ, из среды дьяволов, упавших с неба. Леших некоторые видели в образе человека и птицы.

Крестьяне деревни Жеброва Иван Мухин и Петр Александров рассказывали: «Осенью в третьем году мы словили рыбу на Шенгафе с лучом[5] – острогой. Вдруг явилась птица и залетала над самыми нашими головами и крыльями своими угасила наш огонь. Мы снова зажгли, она опять угасила, и несколько раз мы зажигали, а она все гасила. Мы видим, дело неладно – вышли из воды, стали творить молитву и креститься, тогда защекотала сорока, а потом черт