этот раз Бригитта не скрыла удивления.

— Милорд генерал ещё не вернулся в покои.

Ещё.

Значит, он здесь. В доме. Или в этом… замке? Крепости? Надо будет выяснить.

И тут, словно в ответ на её мысль, за дверью послышались тяжёлые шаги. Не бег. Не суета. Неторопливое, уверенное движение человека, которому не нужно доказывать право входить куда угодно.

Бригитта вытянулась так резко, что чепец дрогнул.

Дверь распахнулась.

Мужчина, вошедший в комнату, будто принёс с собой другой воздух.

Холоднее. Жёстче. Опаснее.

Он был высоким — не просто выше всех вокруг, а из тех, рядом с кем пространство внезапно кажется тесным. Тёмный форменный мундир сидел на нём так, словно был второй кожей. На плечах — серебряное шитьё, на груди — тусклый блеск металла, у пояса — оружие. Чёрные волосы, чуть длиннее, чем велела бы строгая военная мода, были отброшены назад. Черты лица — слишком резкие, слишком правильные, чтобы казаться красивыми в привычном смысле; скорее такими, какие остаются в памяти как угроза. И глаза.

Алина едва не задержала дыхание.

Золотые. Не карие, не янтарные — именно золотые, с узким тёмным ободком вокруг радужки, как у хищника в луче света.

Он посмотрел на неё — и в этом взгляде не было ни облегчения, ни тревоги, ни даже вежливой супружеской заботы. Только холодный, оценочный контроль.

Словно перед ним стояла проблема, которая почему-то не пожелала решиться сама.

— Все вон, — сказал он.

Голос был низким, спокойным, без повышенных нот. Но Бригитта уже склонила голову и поспешила к двери. Через секунду они с кем-то ещё — кажется, лекарем, маячившим в коридоре, — исчезли. Дверь закрылась.

Они остались вдвоём.

Алина выпрямилась сильнее, хотя тело всё ещё подрагивало от слабости.

Мужчина не подошёл сразу. Несколько секунд просто смотрел на неё. На мокрые волосы, на след на скуле, на босые ноги на камне. И взгляд его, бесстрастный на первый взгляд, задержался на красной полосе у основания её шеи чуть дольше, чем должен был.

Значит, заметил.

— Вы удивительно живучи, Аделаида, — произнёс он наконец.

Не “ты”. Не “дорогая”. Даже не “миледи”.

Имя. Холодное, как приговор.

И всё же — жива, а не мертва. В его словах было что-то ещё. Не мягкость. Скорее недовольное признание факта.

Алина медленно подняла подбородок.

— Простите, что нарушила чьи-то планы.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Её тень.

— Вот как, — тихо сказал он. — Значит, память вы не потеряли.

А вот это было интересно.

Он ждал другого?

— А должна была? — тут же спросила она.

Золотые глаза сузились. Он подошёл ближе, и Алина с удивлением поняла, что не слышит почти ничего, кроме собственного пульса. От него пахло холодом ночи, дымом и чем-то острым, металлическим, как от разогретой стали.

— Обычно после ваших… припадков вы ведёте себя иначе.

Припадков.

Удобное слово. Им можно объяснить всё что угодно — истерику, обморок, отравление, даже попытку убийства, если в доме давно привыкли закрывать глаза.

— Боюсь, сегодня я решила вас разочаровать, — ответила она.

Он остановился в двух шагах. Слишком близко, чтобы это не чувствовалось, и достаточно далеко, чтобы между ними ещё оставался воздух.

— Что произошло?

Не “как вы себя чувствуете”. Не “кто это сделал”.

Что произошло.

Военный. Сначала факты, потом всё остальное.

Алина посмотрела прямо в его глаза.

— Меня отравили.

Ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Смелое заявление.

— У меня в горле до сих пор привкус дряни, которой не должно быть в успокоительном отваре. — Она кивнула на флакон. — А ещё кто-то пытался закончить начатое. Посмотрите на шею.

Он и так уже посмотрел. Она это знала.

Мужчина сделал ещё шаг. Поднял руку. На какой-то безумный миг Алина решила, что он сейчас схватит её за горло — память чужого тела дёрнулась внутри паникой, почти животной, — но длинные сильные пальцы лишь коснулись её подбородка и чуть повернули лицо к свету.

Прикосновение было коротким. Твёрдым. Не нежным. Но от него по коже всё равно пробежал предательский жар.

Спокойно, приказала себе Алина. Это просто тело реагирует на сильного мужчину в опасной близости. Не ты. Не сейчас.

Его большой палец на секунду задержался под скулой, у края синяка. Потом взгляд опустился ниже — к шее. И что-то в выражении его лица действительно изменилось. Совсем немного. Холод не ушёл. Но стал острее.

— Кто заходил к вам вечером? — спросил он.

То есть верит. Или, по меньшей мере, рассматривает версию всерьёз.

— Экономка сказала, что отвар принесла горничная. По распоряжению лекаря.

— Сказала? — переспросил он так, что в одном этом слове ясно послышалось: уже проверит.

— И ещё, — добавила Алина. — Меня не только усыпили. Меня душили.

Тишина стала тяжелее.

Он убрал руку, но ощущение его пальцев осталось под кожей.

— Вы уверены.

Не вопрос. Проверка.

— Я врач, — сказала она, прежде чем успела подумать.

Слово повисло между ними.

Тишина стала иной.

Он смотрел на неё так, словно впервые видел по-настоящему.

Ошибка, с досадой поняла Алина. Слишком современно. Слишком чуждо для этого мира. Но отступать поздно.

— Врач, — медленно повторил он. — Вот как.

Его голос не выдал ничего, но взгляд стал внимательнее. Слишком внимательным.

— В моём… — Алина чуть смягчила, — в доме отца были хорошие лекари. Я много у них видела. Достаточно, чтобы отличить обморок от попытки убийства.

Он не ответил сразу. Стоял, чуть наклонив голову, будто сопоставлял с чем-то прежнюю Аделаиду и женщину перед собой.

Сравнение явно было не в её пользу. Или, наоборот, чересчур в пользу — и это его не радовало.

— Вы изменились, — произнёс он.

Она заставила себя не отвести взгляд.

— Может быть, смерть действует на людей отрезвляюще.

На этот раз он всё-таки улыбнулся. Едва заметно. И от этой улыбки стало не легче.

— Не преувеличивайте. До смерти дело не дошло.

— Жаль, — сорвалось прежде, чем она успела остановить язык. — Для тех, кто рассчитывал на обратное.

Золотые глаза вспыхнули странным, почти опасным интересом.

— Вы решили, что я в их числе?

Вот оно.

Вопрос был задан слишком ровно, чтобы быть случайным.

Алина ощутила, как внутри всё сжимается. Потому что честный ответ звучал бы так: я не знаю, кто ты, но в этой комнате все уже привыкли к тому, что твоя жена может умереть, и никто не выглядит особенно потрясённым.

Но сказать это в лоб мужчине, от которого, возможно, зависит её жизнь, было бы верхом глупости.

— Я решила, что в этом доме слишком мало людей, которых бы моя смерть огорчила, — так же ровно ответила она.

Он