явление и мало интересовались его историческим развитием (что во многом объясняется тем, что они были почти современниками исследуемым персонажам), к тому же многие из них сами были славянофилами или их противниками, поэтому исследования часто превращались в полемику, очную или заочную.

После 1917 года, в советский период, начался новый этап в изучении славянофильства, однако в это время оно чаще всего оценивалось как реакционное и консервативное, а представителям позднего славянофильства внимания и вовсе практически не уделялось. Важным этапом в изучении славянофильства стала работа С. С. Дмитриева, наметившего периодизацию истории этого течения[9].

В конце 60-х годов XX века начали появляться работы, в которых анализировались различные аспекты идейного наследия славянофилов[10]. К середине 80-х годов были опубликованы первые обобщающие исследования[11], однако почти все исследователи ограничивали историю славянофильства как идейного направления только 40–60 годами XIX века, или практически полностью игнорируя позднее славянофильство, или говоря о нем как об эпигонстве славянофильства[12]. В целом, в обобщающих трудах, статьях и отдельных монографических исследованиях, посвященных славянофильству, нередко встречаются упоминания о славянофильстве пореформенной эпохи, однако поздние славянофилы рассматриваются не как представители особого идейного направления, а как разрозненно действующие общественные деятели[13].

Начиная с конца 80-х годов XX века, с введением в научный оборот новых источников и архивных материалов, представления о позднем славянофильстве постепенно меняются. К примеру, Е. А. Дудзинская в своей работе «Славянофилы в пореформенной России»[14] обосновывает несостоятельность утверждения о том, что после 1861 года славянофилы уходят с арены общественной жизни, делая вывод о том, что мнение о распаде славянофильского движения к 70-м годам XIX века является необоснованным. Однако она в своей работе не ставила задачей исследовать различные идейные течения, называвшие себя последователями славянофилов.

В 1986 году была опубликована сейчас уже ставшая классической монография Н. И. Цим-баева «Славянофильство (из истории русской общественно-политической мысли XIX века)»[15]. На ней нужно остановиться подробнее, поскольку во многом именно она задала привычную нам сейчас оптику изучения славянофильства. Цимбаев писал, в частности, об истории термина «славянофильство»: о том, что появляется он в 1800-х годах, в литературных кругах, являясь ироническим названием, «обзывалкой» в адрес писателя А. С. Шишкова, обличавшего «язык и понятия новейших писателей», консерватора в языке и словоупотреблении[16]. В дальнейшем это именование перешло и на общественные взгляды Шишкова, который был консерватором, крепостником и противником либеральных преобразований. Затем, к 30-м годам, через Белинского и Герцена этот термин постепенно начинает употребляться применительно к тем, кого мы привычно именуем славянофилами, и здесь его содержание постепенно меняется. Новый «славянофил», указывал Цимбаев, — это человек, «неравнодушный к прошлому и настоящему славян, преданный их культурным и политическим интересам»[17]. В избыточном «славинизме» Герцен как раз и упрекал первых славянофилов.

Необходимо подчеркнуть, что исходно этот термин не был самоназванием, да и употреблялся по-прежнему в ироническом ключе, поскольку значимость собственно славянского вопроса для первых славянофилов (А. С. Хомякова, П. В. и И. В. Киреевских, К. С. Аксакова), как это ни странно, была крайне мала. Они именовали себя «московским направлением». В дальнейшем, однако, термин был принят как самоназвание, хотя четкого определения его не было. В пореформенное время, отмечает Цимбаев, этот термин употреблялся как для обозначения тех, кого мы привыкли так именовать, так и для более общего обозначения сочувствующих славянскому движению и все больше использовался для обозначения панславистов. Также он использовался для обозначения ученых-славистов и как самоназвание русских националистов конца XIX века, что еще больше размывало его значение. В силу всего этого Цимбаев призывает ограничить употребление данного термина членами славянофильского кружка, дабы внести терминологическую ясность и избежать смешения славянофильства с другими феноменами общественной жизни имперской России. Нам это также кажется уместным.

Говоря о том, кого сами славянофилы видели своими предшественниками, Цимбаев пишет, что в 30-40-е годы, во время становления славянофильства, ими назывались М. В. Ломоносов, Н. М. Карамзин. Славянофилы, в частности К. С. Аксаков, приняли данный термин как самоназвание во многом благодаря тому, что сочувствовали их идеям. В 60-е такими «отцами» называются уже первые представители «славян»: Цимбавев отмечает, что в пореформенные годы славянофилы утратили интерес к предшественникам, в это время они начинают отсчет от старших товарищей — К. С. Аксакова, А. С. Хомякова, И. В. Киреевского. Это подтверждается, в частности, позицией И. С. Аксакова, называвшего себя «последним из отцов» и хранителем славянофильского наследия.

В целом, говоря об истоках славянофильского движения, Цимбаев указывает на идейную связь и — отчасти — преемственность славянофильства и декабризма, на место славянофилов (старших) в идейной борьбе декабристов, систему личных связей и влияния. Применительно к тому времени он называет «старших» славянофилов «будущими славянофилами», т. к. их славянофильские убеждения еще не сформировались. Они выступали против абсолютизма, поддерживали зарождающийся в России либерализм, конституционные мечтания декабристов, верили в особую миссию России (особый путь, не предполагавший ни идею превосходства (доктрина официальной народности), ни уничижительное отношение к собственной истории (Чаадаев)), считали народ главным деятелем в истории, и почти ничего не писали о судьбе славянских народов. Некоторые идеи славянофилов были свойственны и декабристам, но Цимбаев отмечает, кто это мало что нам дает, в то время они многим были свойственны.

Собственно славянофильство, по мнению Цимбаева, возникло в условиях спада общественного движения в 30-е годы XIX в., явившись новым витком развития русского либерализма. Работа Хомякова (1838–1839 гг.) «О старом и новом» стала ответом и Чаадаеву, и официальной идеологии. С этого момента можно отсчитывать существование Славянофильства, начало его самоосознания. Характеризуя структуру кружка, Цимбаев отмечает его внутреннюю устойчивость, сильные семейные и личные связи, замкнутость. По сути, мы говорим о нескольких хорошо друг друга знавших семействах, часто скрепленных родственными связями. При этом сами они отмечали отсутствие широкого влияния своих идей на молодежь. Он не занимали университетские кафедры, о них не знал почти никто, кроме круга знакомых и правительства, у них не было молодых последователей. Славянофильство для них было «личным делом», и со смертями их всех оно закончится. Во многом так и получилось, и Цимбаев отмечает, что деятельность И. С. Аксакова после смерти отца, А. С. Хомякова и брата Константина являлась своеобразным «памятником» учению, которое он сам считал законченным. Он (И. С. Аксаков) оказался не совсем прав, сам став продолжателем и популяризатором их учения, но важно сейчас не это, а то, что даже в 1861 г., когда славянофильство насчитывало уже больше 20 лет истории существования, Ю. Ф. Самарин, обсуждая с И. С. Аксаковым издание газеты, писал, что это плохая идея, потому что в газете обычно излагаются некоторые воззрения на общественную жизнь с позиций известных, а о славянофилах мало кто знает за пределами кружка и надо начинать с азов.

Говоря о периодизации славянофильского движения,