Эй, Кайл! Не наделай глупостей! — крикнул он ему вслед, и в его голосе сквозил не столько приказ, сколько предостережение.

Кайл лишь отмахнулся и зашагал к госпиталю.

В отличие от многих других разграбленных и разрушенных зданий, которые он видел раньше, здесь царил почти нетронутый порядок. В просторном холле пахло пылью и стариной, но не хаосом. Полы были чисто подметены, на стенах висели таблички с указанием отделений, ровными рядами стояли пустые кресла для ожидающих. Единственным признаком запустения был толстый слой пыли на стойке регистратуры и подоконниках.

Он поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Длинные коридоры уходили в обе стороны, и в них царила та же странная, застывшая атмосфера. Двери в палаты были закрыты, сквозь стеклянные вставки он видел аккуратно застеленные кровати. На стенах кое-где еще висели плакаты с анатомическими схемами и правилами мытья рук. Кайл, прошедший через десятки заброшенных больниц и клиник, не мог не удивляться. "Как ей удалось сохранить всё это в таком порядке?" — пронеслось у него в голове. Это место казалось капсулой времени, законсервированным осколком прошлой жизни.

Он шел на свет, который лился из-под двери в конце коридора. Дверь в кабинет главного врача была приоткрыта.

Кайл остановился у порога. Нева стояла спиной к двери, у большого окна, из которого открывался вид на темнеющий, пустынный город. В одной руке она сжимала стакан с янтарной жидкостью, в другой — дымящуюся сигарету. На столе горела лампа, и ее неровный свет выхватывал из мрака ее очертания, подчеркивая ссутуленные плечи и склоненную голову. Казалось, невидимая тяжесть всей этой ночи, всех потерь и решений вдавливала ее в пол.

Он постучал. Нева вздрогнула, ее плечи напряглись, и она резко повернулась. В ее глазах, обычно таких острых и собранных, была лишь усталая пустота.

— Кайл? — ее голос прозвучал хрипло, сорванным шепотом. — Что случилось? Тревога?

— Нет, — он сделал шаг в кабинет, и дверь с тихим скрипом закрылась за ним. — Никакой тревоги. Я... увидел твою машину. Решил проверить.

Она смотрела на него, не выражая ни радости, ни раздражения, словно он был лишь продолжением теней в комнате.

— Я в порядке. Можешь идти.

Но он не уходил. Его взгляд скользнул по запыленным полкам, уставленным медицинскими справочниками, задержался на дипломе в строгой рамке.

— Том сказал... что до всего этого ты здесь работала, — тихо произнес он, больше чтобы разрядить тягостное молчание.

Нева медленно затянулась, и дым клубился в свете лампы, словно призрачная завеса.

— Руководила, — поправила она его, сделав небольшой глоток из стакана. — Это был мой госпиталь.

Она обвела кабинет жестом, полным горькой иронии и чего-то похожего на ностальгию.

— Мой кабинет.

Она снова замолчала, и тишина повисла между ними, густая, как смог, и неловкая.

— Ты не должна быть одна... — он снова запнулся, подбирая слова, которые казались такими неуклюжими. — Заливать это. Всю боль. Сегодня... на кладбище...

— Я не «заливаю», Кайл, — ее голос снова обрел привычную твердость, но в нем не было прежней стали, лишь усталое упрямство. — Я... Я должна помнить их имена. Их лица. Это мой долг.

Она сделала еще один глоток, и в ее позе, в том, как она держала стакан, была такая бесконечная, вымотанная усталость, что Кайлу вдруг страстно захотелось подойти, отнять у нее этот стакан и... он сам не знал, что сделать. Утешить? Но слова казались беспомощными и ненужными.

— Знаешь, что самое сложное? — тихо спросила она, глядя куда вдаль. — Не "принять решение" послать людей на смерть. Самое сложное — потом жить с этим решением. Каждый день. Просыпаться и знать, что кого-то не хватает за столом. Слышать эхо их голоса в тишине.

Она снова умолкла, и Кайл не стал ничего говорить. Он просто стоял и слушал. Слушал, как каркает на улице ворона, как заскрипели голые ветки за окном и будто эхом отозвался безмолвный крик боли, который исходил от этой невероятно сильной и в то же время сломленной женщины.

— Ладно, — наконец выдохнула она, с силой проводя ладонью по лицу, смахивая невидимые следы усталости. — Хватит о грустном.

Она повернулась к нему, и ее взгляд упал на бутылку виски, стоявшую на краю стола.

— Выпьешь?

Он молча кивнул, снял куртку и повесил ее на спинку стула. Нева затушила сигарету в пепельнице, допила остатки из своего стакана и пошла к небольшому шкафу. Она достала второй, такой же стакан, вернулась к столу и налила ему, а затем себе. Жидкость с тихим перезвоном заполнила стаканы.

— Выпьем, — сказала она, поднимая свой стакан, и ее голос был низким и ровным, — за тех, кого уже нет с нами.

Ее взгляд скользнул по столу и задержался на небольшой фотографии в простой рамке. На снимке они с Ником, молодые, счастливые, загорелые, стояли в обнимку на фоне какого-то моря. Их лица светились беззаботными улыбками, которых больше не существовало в этом мире. Кайл увидел, как ее пальцы чуть сильнее сжали стакан, но она не отвела взгляда, встречая боль лицом к лицу, как и всё в своей жизни.

Тяжелое молчание повисло в кабинете. Кайл наблюдал, как Нева смотрит на фотографию, и видел, как стены, которые она так выстраивала вокруг себя, на мгновение дрогнули, обнажив незаживающую рану. В этот миг она не была лидером, стратегом или выживалой. Она была просто женщиной, несущей груз потерь, слишком тяжелый для одного человека.

— Как думаешь, — его голос прозвучал тише, чем он планировал, нарушая тишину, — наладится ли всё когда-нибудь? Станет ли жизнь... прежней?

Нева медленно покачала головой, ее взгляд все еще был прикован к снимку.

— Не знаю, — она выдохнула, и в этих словах не было ни надежды, ни отчаяния, лишь усталая констатация факта. — Я хочу в это верить. Но это будет не скоро. Если вообще будет. С тем количеством людей, что осталось... процесс восстановления, эволюции... он растянется на сотни лет. И мы уже проходили этот путь. Только теперь... теперь всё начинается с ещё более низкой точки.

Они снова замолчали, каждый погруженный в свои мысли, в свое видение этого мрачного будущего. Кайл смотрел на нее, на ее профиль, освещенный мягким светом, на упрямый изгиб губ и тень печали в глазах. И в этот момент в нем что-то щелкнуло. Это не было просто влечением. Это была ярость — ярость против