он выхватил из-за пояса кинжал. Обычный армейский тесак с наборной рукоятью, когда-то чёрным лезвием, а теперь испещрённым следами заточек.

Римлянин атаковал — коротко, без замаха, целясь в горло. Сергей ушёл в сторону, но недостаточно быстро. Клинок чиркнул по плечу, распоров кольчугу и войдя в плоть. Боль была резкая, горячая, но он даже не замедлился.

Он шагнул внутрь удара, перехватил запястье римлянина и, не давая опомниться, коротко, без замаха, ударил кинжалом в висок. Убивать не хотел, осознавая что как пленник этот тип будет всяко лучше дохлого куска мяса, поэтому бил рукоятью. Римлянин охнул, выронил нож, постоял секунду, покачиваясь, потом рухнул на колени и завалился на бок.

Сергей опустился рядом. Плечо горело. В ушах по-прежнему звенело. Он посмотрел на оглушенного, на его залитое кровью лицо, на дорогой меч, валявшийся в пыли. Потом, упершись здоровой рукой в землю, поднялся, и с трудом фокусируя взгляд, смотрел, как римляне отступают обратно к частоколу. Осталось их мало — буквально четверть от тех, кто вышел на поле. Но отходили они организованно, прикрываясь щитами, несмотря на регулярно летящие ядра и картечь. Букцины продолжали реветь, и их низкий голос перекрывал стоны раненых. К римлянам, поднимая облака пыли, уже неслись гусары Артёма. Всадники, пригнувшись к гривам, заходили с флангов, отсекая отставших.

Сергей сунул тесак в ножны. Движения были механическими, не своими. Плечо горело, рукав пропитался кровью, и каждый шаг отдавался болезненной пульсацией. В ушах по-прежнему стоял звон, и все звуки доносились будто из колодца. Он подошёл к Володе.

Мальчишка лежал на боку, неловко подвернув руку. Стрела так и торчала из груди, голова была в крови, и Сергей сначала решил, что всё кончено. Опустился на колени — медленно, потому что ноги не слушались, — перевернул тело, прижал к себе. И вдруг почувствовал: дышит. Слабо, едва заметно, но дышит. Грудь под кольчугой поднималась и опускалась, и на губах пузырилась розовая пена.

Это придало сил. Сергей отчаянно замахал рукой. Гусары, проносившиеся мимо, заметили. Двое осадили коней, соскочили наземь, подбежали. Сергей открыл рот, чтобы объяснить, но из горла вырвался только сип. Голос пропал. Он жестами показал: парня — к доктору. Его поняли. Бойцы подхватили Володю, закинули на круп лошади третьему, и тот, пришпорив коня, рванул к обозу. Сергей проводил его взглядом. Потом уперся ладонью в землю, поднялся и, шатаясь, побрел обратно к каре.

Римляне тем временем отошли под прикрытие частокола, по пути потеряв еще треть от того, что осталось. Их строй, еще недавно казавшийся несокрушимым, теперь представлял собой жалкие остатки — несколько десятков человек, которые, огрызаясь, отступали, прикрываясь щитами. Гусары Артема проводили их до самых ворот, и те захлопнулись, отсекая поле боя от города. Но победа не была однозначной.

Сергей видел, сколько полегло своих. Там, где две силы сошлись в рукопашной, высились горы трупов. Тела лежали вповалку — римские легионеры вперемешку с дружинниками девятиэтажки. Он не знал точных цифр, но понимал: погребальных костров будет много. Десятки, если не сотни. «Волчий» полк, принявший на себя главный удар, выстоял, но поредел на треть. В центре, где «Новороссийский» удерживал позиции, тоже хватало убитых. А его собственное каре, горстка мальчишек, трижды за день смотревшая смерти в лицо, сократилась больше чем наполовину.

А пушки продолжали реветь. Ядра, с воем проносясь над полем, разбивали частокол и улетали дальше, в глубь городка. Там, за стенами, что-то горело — видимо, зажигалки с предыдущего залпа нашли свою цель. И тут снова вой. Теперь Сергей наблюдал со стороны, как стартуют ракеты. Две гром-телеги, стоявшие на холме, окутались дымом, расплевавшись огненными росчерками. Десятки дымных дуг прочертили небо и рухнули прямо в центр городка. Выглядело это реально страшно — даже для него, человека, и не такое видавшего. Грохот разрывов, вспышки, столбы огня, взметнувшиеся над частоколом. Судя по тому, как полыхнуло, это были зажигалки.

Сергей знал: такого оружия мало. Очень мало. Каждая гром-телега — штучный товар. Чтобы сделать одну такую, нужно много времени и материала: порох, селитра, сера, трубы. Сейчас можно было бы сэкономить, добить противника одними пушками. Но, видимо, генерал серьезно разозлился и решил преподать урок. Показать оставшимся в живых, что бывает с теми, кто смеет встать на пути каменной крепости. Сергей видел его фигуру на коне — Максимов стоял на холме, рядом с дымящимися телегами, и смотрел на полыхающий городок.

Расстрел продолжался до вечера. За частоколом горело, орали люди, валил дым, но сдаваться никто не вышел. Пушки методично, с перерывами на перезарядку, били по бревнам и тому, что осталось за ними. В ответ — тишина. Ни белого флага, ни криков о пощаде. Римская гордость не позволяла. Или страх перед василевсом перевешивал страх перед смертью.

Пленных взяли минимум. Даже с учётом того, что в этот раз, вопреки обыкновению, раненых не добивали. На всю ораву — человек пятнадцать в разном состоянии, в основном плачевном. Ожоги, рваные раны, переломы. Исключение — оглушённый Сергеем командир. Он так и не пришёл в себя, но дышал ровно. Каких-то ран, кроме небольшого рассечения на голове и синяков, у него не было. Его, связанного, погрузили на отдельную телегу.

Своих же раненых отправили домой сразу, едва стемнело. Пара плоскодонок, набитых стонущими, перевязанными бойцами, отчалила в сопровождении докторов. Володю прооперировали прямо на месте — медик Андрей сделал все что смог, но прогнозов никаких не давал. Мальчишку погрузили и отправили со всеми.

Остальные суда до верху набивали телами, разгребая завалы. Работа кипела в свете факелов. Римлян раздевали до нитки — доспехи, оружие, даже сапоги, всё шло в дело, — и оттаскивали в сторону, в общую кучу. Хоронить их никто не собирался. Своих же, наоборот, аккуратно, бережно относили на корабли. Каждого узнавали, каждого называли по имени. Многие плакали, ничуть нее стесняясь.

Сергей бесцельно бродил по полю битвы. Перевязка, сделанная на скорую руку, уже пропиталась кровью. Он получил первую помощь — рану щедро плеснули спиртом, отчего он едва не взвыл, и замотали чистой тряпкой, — но на большее не было ни времени, ни сил. Физически помочь он не мог: рана не давала поднять даже пустое ведро. А командовать — не мог говорить. Рот открывался, мозг давал команду, язык шевелился, но звука не было. Даже не то чтобы голос пропал — просто слова не рождались. Контузия.

Он не переживал. Ходил среди тел, смотрел на лица, на застывшие гримасы боли, на остекленевшие глаза. Вдыхал запах горелого мяса, пороха, крови. В ушах всё ещё