мои слова, каракал сделал выпад в сторону троих перепуганных мальчишек. Эффект не заставил себя долго ждать: Саурва первым бросился наутёк, несколько раз споткнувшись при этом и чуть не упав наземь. Двое других побежали следом, да так быстро, что только пятки сверкали! Я позволила себе засмеяться в голос, но потом вспомнила, что каракал всё ещё стоит передо мной и что я, вообще-то, никакая на самом деле не ведьма – а значит, сейчас стою наедине с диким зверем, которому ничего не стоит съесть меня вместо завтрака.

Но каракал, увидев, что мальчишки убежали прочь, расслабился и совершенно по-доброму промурлыкал мне что-то, будто пытаясь успокоить. Он подошёл ко мне удивительно мягкой поступью и ткнулся широким носом мне в руку. Я покорно положила ладонь на его голову и погладила его – он, совсем как самый обыкновенный кот, замурлыкал в ответ.

Оставшееся мне до обеда время я провела у реки, играя со своим новым знакомым – каракал действительно перевоплотился из пугающего своим рыком хищника в ласкового пушистого кота, который игриво подставлял живот золотым солнечным лучам и ловил большими мягкими лапами пролетающих мимо бабочек. Мне даже показалось, что он стал чуточку меньше – или это я перестала его бояться?

Когда я уселась рядом с ним на траву, он положил голову мне на колени, и тогда я спросила у него:

– Это что же получается – я что, и вправду настоящая ведьма?

Но если бы я была настоящей ведьмой, уверена, услышала бы вместо тихого мурлыканья человеческий голос и смогла бы поговорить с каракалом, как разговаривала, например, со своими тётушками. Этого не произошло, и я, совсем позабыв об этой мысли, играла со своим большим котом, пока высокое яркое солнце не возвестило меня о наступлении полудня и не пришло время возвращаться домой.

Каракал в зубах принёс мне сброшенные мною шлёпанцы, и когда я надела их на ноги, мы с ним вдвоём пошли по течению реки, направившись прямиком в сторону моего дома. Постепенно деревья вокруг нас стали подступать всё ближе и ближе к реке, а сама река незаметно становилась всё тише и всё уже. Мы шли с моим новым другом, пока река совсем не обмельчала и пока кроны деревьев не затянули небо так, что на моём платье вновь начали оставаться зелёные тени от причудливо растущей листвы.

Когда я узнала знакомые яблони, выстроившиеся вдоль реки, я остановилась и повернулась в ту сторону, где находился дом моих тётушек. Каракал остановился тоже; он кивнул мне, и я положила ладонь на его голову и погладила его острые чёрные ушки.

– Мы ведь с тобой ещё увидимся, правда? – спросила я.

Он промурлыкал мне что-то в ответ и вскоре, степенный и грациозный, уже скрылся за многочисленными деревьями, что росли вдоль реки, хозяйкой которой я нарекла себя сегодня. Я поспешила домой, потому как очень проголодалась и, если уж на то пошло, безумно хотела обнять своих тётушек. Ничего из того, что случилось со мной, я им не рассказала, хотя мне жутко хотелось похвастать собственной смелостью и победой над Саурвой – но, в конце концов, это приключение было поистине моим и мне не хотелось, чтобы оно становилось чьим-то ещё. Желание оставить для себя одну небольшую тайну в конечном итоге пересилило всякое желание хвастать своим успехом.

В последующие дни, сколько бы я ни пыталась найти этот водопад и вернуться к нему, мне ни разу это не удалось. Исток реки, сколько бы я ни обходила её, превратился в описанный тётями совершенно неинтересный большой камень, под который уходила вода. Я углём написала на нём своё имя, но, что вполне ожидаемо, не получила от этого совершенно никакого удовольствия.

Несколько позже – неделю или пару недель спустя – тётя Лилия вытащила откуда-то из закромов картину, которую повесила в своей комнате. На картине был изображён див с синей кожей и большими рогами на голове. Он стоял в реке у большого водопада; с одного из берегов на дива смотрел юноша на грациозном белом коне.

Я спросила у тёти Лилии, что это за картина. Она сказала мне, что ей подарил эту картину давным-давно один из её учеников.

– Это иллюстрация к одной древней легенде о хозяине истоков, который сидел у Волшебного водопада и повелевал всеми началами рек.

– Что это значит?

– Это значит, что водопад этого дива – самый главный исток всех рек. Этот водопад распадается на тысячу источников и питает все ручьи и все реки, какие только есть в этом мире. Никто не знает про этот исток, потому что див прячет его от посторонних глаз. Иногда туда забредают неосторожные путники; одним див помогает, других – наказывает. В его воле распоряжаться, какая из рек приведёт человека к началу начал, а какая обманет и заведёт к ложному истоку.

– Вздор, – тут же парировала тётя Роза, – это не научно.

– Конечно, нет, – согласилась тётя Лилия, – это ведь легенда.

На следующий же день я вернулась к большому камню, под которым начиналась наша речка, и стёрла с него своё имя. Я боялась, что див обиделся на меня и поэтому не позволял мне больше возвращаться к прекрасному водопаду, – но намного позже я поняла, что дело было не в этом и что дивам, вообще-то, совсем несвойственно обижаться на детей.

* * *

Саурва и его дружки почти меня не доставали – если не считать, конечно, ещё пары случаев, о которых я умолчу из-за их определённой скучности: даже вспоминаю их, если признаться, нехотя. Я промолчу о них также и потому, что, в сущности, они не так важны, как то, о чём я хотела рассказать с самого начала.

Вообще, если бы распалялась и ушла в написание мемуаров, я бы, конечно, написала от сих до сих: написала бы и про то, как попыталась пойти в школу и как устроила там погром, – меня там невзлюбили, и то было не следствием погрома, а его причиной. Рассказала бы, безусловно, о многих своих путешествиях – помимо того, что я совершила к истоку Нашей реки; рассказала бы, в конце концов, обо всех своих поделках и обо всех своих чудесных играх, но вот что я скажу: если мне захочется написать об этом, я обязательно дам знать. А сейчас, пожалуй, действительно пора бы уже наконец рассказать то, ради чего я вообще и взялась говорить о своей жизни и то, что мне вспомнилось ярче прочего.

Я поведаю то главное, к чему изначально