и пусть у Советского Союза тоже будет опека над чем-нибудь в тёплом море. Они откажут. Это неважно. Важно, что вопрос поставлен и теперь будет стоять всегда. Один раз спросив «по какому праву», вы уже не даёте им владеть спокойно.

Волков слушал и думал, что Молотов прав в каждом слове и при этом видит не всю доску. Молотов видел стол — огромный, на двадцать лет вперёд расчерченный стол, за которым он, Молотов, отгрызал бы у Англии кусок за куском, медленно, с наслаждением мастера, и отгрыз бы, и был бы доволен работой. Это была хорошая работа. Но она была работой каменотёса, который дробит скалу, не зная, что скала и сама треснула изнутри и осыплется без него.

Сейчас, пока шла война, Волков держал Англию на плаву и держал бы дальше: падёт остров теперь — Бек снимет с Кента всё, что держит, и развернёт на восток, и встретит этот вал Москва одна. Это он считал ещё неделю назад, на прогулке, и считал верно. Но Молотов спрашивал не про теперь. Молотов спрашивал про потом, когда немца не станет, — а потом всё переворачивалось: то, что сегодня нельзя ронять, послезавтра можно не ловить.

— Всё так, — сказал Волков. — И обрубать будем, и спрашивать «по какому праву» будем, вы это умеете лучше всех, кого я знаю. Только знаете, что я вам скажу, Вячеслав Михайлович. Не надо так стараться.

— То есть.

— Вы взяли молоток и примеряетесь, как сподручнее бить по этой скале. А скала рухнет сама. Без вас. Раньше, чем вы размахнётесь как следует.

Молотов посмотрел на него внимательно. Он не любил, когда Волков говорил так — с этой спокойной уверенностью, под которой не было видно расчёта, а был один голый вывод, будто Волков прочитал ответ где-то, где остальным читать не давали.

— Откуда такая уверенность.

Волков не ответил сразу. Он встал, прошёл к окну, отодвинул штору. За окном было черно, мокрый сад, фонарь у ворот, караульный под фонарём, неподвижный. Он смотрел в это чёрное и думал, как сказать, не сказав. Сказать «я знаю» было нельзя — знание было из учебника той, другой жизни, и положить его на стол рядом с молотовской справкой было нечем; оно сидело в нём, как осколок в плече у Бека, — не вынуть и не показать, только чувствовать на погоду.

— Посчитайте, — сказал он, не оборачиваясь. — Просто посчитайте, как вы умеете. Сколько у Англии людей и сколько земли она этими людьми держит. Сорок пять миллионов на острове — и четыреста миллионов одной Индии. Это не сила. Это натяжение. Канат, к которому привязали слишком большой груз, и пока канат новый, он держит, а война его перетёрла. Они вышли из этой войны без денег — они её всю провоевали в долг, и должны теперь столько, что и внукам не расплатиться.

— Должникам не впервой жить, — вставил Молотов. — Долг — это бумага.

— Бумага, — согласился Волков. — Но бумага, за которой стои́т тот, кому должны, а должны они за океан. Кто держит долг, тот держит должника за горло, мягко, не нажимая, до поры. Это вы, Вячеслав Михайлович, понимаете лучше меня. Дальше. Они вышли без флота, какой был, — флот лежит на дне или изношен. И главное — они вышли с четырьмястами миллионами, которые посмотрели, как белого господина бьют, и который еле встал. Раб, увидевший, что хозяина можно бить, — уже не раб. Это не отыграть назад ни мандатами, ни опекой. Индия уйдёт от них в первые же годы после войны, не потому что мы поможем, — мы поможем, отчего не помочь, — а потому что удержать её больше нечем. А без Индии остальное посыплется само, костяшками: одна потянет другую.

Он повернулся.

— Так что обрубать ничего не придётся. Придётся подбирать. И вот тут, Вячеслав Михайлович, вся разница: тот, кто рубит, наживает врага и тратит силу. А тот, кто стои́т рядом наготове, когда чужое падает само, — тот ничего не тратит и ни в чём не виноват. Англичане сами развалят свою империю, своими руками, по своей нужде, — а мы окажемся там, куда их груз свалится. Бесплатно и чисто.

Молотов слушал, чуть наклонив голову. Он умел слушать так, что было непонятно, согласен он или копит возражение.

— Допустим, — сказал он наконец. — Допустим, остров действительно надорвался и империя посыплется. Я даже готов поверить — цифры у вас сходятся, цифры я уважаю. Но из этого не следует, что нам надо сидеть сложа руки и ждать. Падающее можно подтолкнуть. Можно подтолкнуть не в ту сторону, куда оно само падает, а в ту, куда нам надо. Если мы будем только ждать у подножия, добра, может, и нападает много, да не нам в подол. Подберёт тот, кто расторопнее.

И вот тут Волков почувствовал, как разговор подошёл к краю, за которым лежало то, чего он Молотову сказать не мог. Потому что Молотов был прав снова: подберёт расторопный. И Волков знал имя расторопного. Знал, что не он, Молотов, и не он, Волков, сядут собирать наследство падающей Англии, — сядет тот, кто сейчас за океаном отсиживается на нетронутой промышленности и ждёт. Что освободившиеся руки империи перехватит не Москва, а Вашингтон, тихо, через доллар и долг, без единого мандата, без единого «по какому праву», — и сделает это так ловко, что Англия сама не заметит, как сменила хозяина, и будет ещё благодарна. Это он знал так же твёрдо, как знал про Индию, — из того же учебника. Та самая третья чаша, о которой он не говорил вслух даже с Молотовым: за океаном сидят и ждут, пока Европа дорвёт себя, чтобы прийти к готовому. И этого нельзя было сказать — не потому, что секрет, а потому, что не объяснишь, откуда знаешь.

— Подтолкнуть можно, — сказал он осторожно, выбирая слова, как выбирают, куда ступить на тонком льду. — Но толкать надо знать когда. Толкнёшь рано, пока канат ещё держит, — только укрепишь его: ничто так не сплачивает, как чужая рука, пихающая в спину. Они сразу забудут, что между собой не ладят, и встанут плечом к плечу против того, кто толкает. А толкнёшь вовремя, когда оно уже само пошло, — хватит и пальца. Вся наука — в сроке, а не в силе. И вот сроку, Вячеслав Михайлович, я вам сейчас назвать не могу. Чувствую, что не теперь. Теперь — рано.

— Чувствуете, — повторил Молотов. Без насмешки, но и не приняв.

— Чувствую.

Молотов помолчал, потом сделал то, что делал редко: согласился не до конца.