около шестидесяти, и если кому-то наверху нужен был этот копёр целым — копёр стоял целый, оплаченный.

Тех, кого ждали у копра, Дроздов так и не увидел. К тому часу, когда они пришли, батальона в Зеленовке уже не было.

Батальон сняли с Зеленовки наутро после штурма, ещё затемно: дивизия уходила к следующей балке, к следующему посёлку, к следующему «к исходу дня». Когда Дроздов в последний раз проходил мимо копра, выводя роты на запад, он наткнулся на чужое оцепление — людей в новых полушубках, не фронтовых, тыловых, чистых, выставленных у ствола шахты ночью, по распоряжению, которого комбату никто не показывал. Они молча развернули его в сторону. Тогда он и понял, ради чего стоял этот караул и почему его, взявшего посёлок, отводят от копра, как чужого.

Идущие рядом бойцы оглядывались на оцепленный копёр без злобы, скорее с тупым фронтовым любопытством: что за чистые люди стерегут шахту, за которую вчера легло полроты. Кто-то сказал негромко: «Уголёк, что ли, нужен начальству». Никто не ответил. Уголька в этих краях не было — здесь была железная руда, и про это знали все, кто тут воевал, потому что отвалы были рыжие, а не чёрные. Но руда так руда. За руду тоже воюют. Дроздов оборвал разговор и прибавил шагу; через час колонна была за грядой, и Зеленовка скрылась.

А к копру подошли те, кого там ждали. Три крытых грузовика, охрана в таких же новых полушубках. Из первого вышел тот самый чистый инженер, и с ним ещё несколько, в штатском и в форме без знаков. Они не пошли к конторе, не пошли к тому, что осталось от боя, не спросили, какой ценой. Они пошли прямо к копру, встали под ним, стали смотреть вверх, на колесо, переговариваться, и один что-то записывал в планшет. Смотреть на них было некому: посёлок стоял пустой, с догорающей конторой, а батальон, который мог бы их запомнить, был уже за грядой. Так и было задумано.

Они получат свой целый копёр. Дроздов получил свою следующую балку. Каждый занимался своим, и линия, которая связывала чистого инженера с планшетом и воронку посреди чёрного поля, где накануне был Сёмочкин, проходила где-то так высоко над Зеленовкой, что снизу её было не разглядеть.

Впереди его ждало то, что всегда: сводить остатки первой роты с остатками второй, писать донесение о потерях, в котором будет шестьдесят с лишним фамилий и среди них Сёмочкин, рядовой, восемнадцати лет, не успевший стать солдатом; получать боеприпасы, которых не довезут; готовить батальон к новой балке, ничем не отличавшейся от той, что осталась позади.

Дождь шёл пятые сутки. До Кировограда было ещё сорок километров.

А под Зеленовкой, в затопленных шахтах, про которые чистый инженер спрашивал во вторую очередь, лежало то, ради чего Дроздов вчера положил шестьдесят человек и ради чего положит ещё, на следующих сорока километрах, не зная — ни он, ни Гриднев, ни мальчишка из-под Калуги, от которого осталась воронка, — что воюют они уже не за Кировоград.

Глава 10

Остров

Молотов приехал в Кунцево к семи вечера десятого сентября, без бумаг.

Это Волков отметил сразу, едва тот вошёл: ни папки, ни блокнота, которые Молотов носил даже в гости, потому что не умел сидеть с пустыми руками. Раз приехал пустым, значит, понял по телефону, что разговор будет не из тех, что заносят в блокнот. Волков звал его «поговорить, не по делу», и Молотов, у которого «не по делу» не бывало, всё-таки расслышал в этом особый разряд: дело, которому рано в бумагу.

Ужинали поздно и мало. Валечка принесла отварную картошку, селёдку, графин, поставила и ушла, прикрыв дверь, и в доме сделалось то особенное вечернее молчание, которое бывает только на даче, где нет городского гула за стеной и слышно, как в саду капает с веток отшумевший днём дождь. Волков ел медленно, Молотов почти не ел — он вообще ел, как делал всё остальное, аккуратно и без удовольствия, как исполняют обязанность. Поели — Волков отодвинул тарелку, набил трубку, раскурил не с первой спички; за годы он привык думать под её огонёк, и Молотов знал эту привычку и переждал, пока трубка возьмётся, потому что до того, как она возьмётся, спрашивать было без толку.

— Вячеслав Михайлович, — сказал Волков, отодвинув тарелку. — Скажите мне про Англию.

Молотов снял пенсне, протёр, надел.

— В каком смысле про Англию.

— В дальнем. Не про Кент, не про конвои, не про второй фронт. Война кончится — мы про это с вами уже говорили. Допустим, кончилась. Немца нет, Бек на скамье или в петле, Европа лежит и ждёт, кто её поднимет и за какую руку. И вот за столом сидим мы — и сидит Черчилль. Или не Черчилль, кто-нибудь после Черчилля, неважно. Сидит Англия. Что мы с ней делаем.

Молотов помолчал, как всегда перед тем, как выложить готовое. У него и на это было готовое — у него на всё было готовое, он жил так, будто составлял справку к каждому возможному вопросу заранее.

— Англию надо подвинуть, — сказал он. — Аккуратно и по частям. Воевать с ней нам не за что и незачем — это союзник, с которым мы вместе ломали немца, и история этого не забудет, как бы мы потом ни расходились. Но союзник — это пока есть общий враг. Не станет немца — не станет и общего. И тогда между нами останется то, что было всегда, до всякого Гитлера: они держат полмира, и держат его так, чтобы в этот мир никого не пускать. Индия, Суэц, проливы, нефть, морские пути. Великая держава не потому, что остров большой, — остров маленький, — а потому, что у острова руки на всех материках. Вот руки и надо обрубать. Не сразу. Где мандат, где опека над бывшими колониями, где национальное движение, которому мы поможем тихо. Не торопясь. Через десять лет от их мира останется половина, через двадцать — треть.

— И мы займём то, что освободится.

— Где сможем. Где не сможем — проследим, чтобы не заняли другие. — Молотов положил вилку. — Это долгая работа, товарищ Сталин. Я её вижу так: после войны первым делом ставим вопрос о колониях, которые они «освободили» от итальянцев и от японцев. По какому, спрашиваем, праву? Кто вам их отдал? Они начнут объяснять, что взяли армией, — а мы скажем: армией взяли все, в том числе и мы, так давайте делить по справедливости,