то, что видел. Берия добывал то, что прикажут. Обе чаши весов держал он один — потому что только он знал, что лежит на второй. И знал ещё одно, чего не было ни на одной карте: что торопиться его заставляет не Гальдер, отходящий за Буг, а тот, кого не видно совсем, — за чужой границей, в лаборатории, которую разведка не нашла. Гальдеру он мог отдать рубеж. Тому, второму, отдавать было нельзя ничего, в том числе времени.

— Александр Михайлович, — сказал Волков. — Если идти западным, лоб в лоб, — сколько?

Василевский не стал темнить.

— Дороже Никополя. Гальдер встретит нас на подготовленных. Кривой Рог мы уже надломили, дальше до Кировограда — степь, где он навяжет нам встречные бои на каждом ручье. Думаю, вдвое против никопольской сводки. Может, больше.

Вдвое против восьмисот четырнадцати. Волков услышал цифру, как слышат шаги за дверью. Он на прошлой неделе видел восемьсот четырнадцать в лицо, на Пироговке, в палате с шестью койками и одной пустой. Теперь Василевский говорил «вдвое», и это «вдвое» тоже было где-то в кузовах, которые ещё не выехали, и в палатах, которые ещё не освободились.

— А если по-вашему, на Николаев?

— Вдвое дешевле. И отрежем южную группу. Военно — это лучшее решение, товарищ Сталин.

— Лучшее, — повторил Волков.

Он отошёл от стола к окну. Носов добрался до угла дорожки, развернулся, пошёл обратно. Листья с граблей ложились ровной грядой к бордюру.

Чисто военно решение было одно. Военно — Василевский был прав целиком.

Он вернулся к столу. Взял карандаш — не свой, василевский, со стола, — и поставил на пустой точке между двумя стрелами короткую галочку.

— Западное направление. Приоритет — Кирпоносу. Свежие дивизии и танковый резерв — на юг.

Василевский смотрел на галочку и молчал. Он не спорил — приказ есть приказ, — но в лице было то, что бывает у человека, которому велели заплатить вдвое и не сказали за что.

— Товарищ Сталин. Я выполню. Но я обязан сказать: на Николаев было правильнее.

— Вы сказали. Я услышал. — Волков положил карандаш. — Вы правы, Александр Михайлович. По вашей карте — правы целиком. Просто моя карта больше вашей, и на ней эта точка стоит дороже Николаева. Я не могу вам её показать. Могу только приказать.

Василевский выпрямился. Этого ему хватило.

— Тогда переделаю расчёт под западное. К пятнице принесу: эшелоны, сроки, потребность по артиллерии. Конев — сковывающий?

— Конев — сковывающий. Пусть давит, тянет на себя, но резерва ему не даю. Главное — юг.

Василевский начал сворачивать карту. Стрелы, синие и красные, исчезли в трубке; последней свернулась пустая точка, на которой стояла галочка, и которую он, сворачивая, обвёл глазами ещё раз — запоминая место, потому что отныне всё его наступление строилось вокруг неё, а зачем — ему знать не полагалось.

Берия спрятал четвертушку во внутренний карман.

— Своих людей подниму немедленно, — сказал он тихо, уже у двери, для одного Волкова. — Как только Кирпонос подойдёт к посёлку — войдут следом. Оборудование, охрана, режим — всё будет готово заранее.

— С первым эшелоном — нет. — Волков посмотрел на него. — С пехотой не входить. Возьмём посёлок — тогда. Я не хочу, чтобы в день, когда мы его берём, рядом с пехотой стояли люди в штатском, которых она запомнит. Запомнят — пойдут слухи. Слухов про это место быть не должно. Для всех это будет ещё один рудничный посёлок, каких на Криворожье сто.

— Понял.

Берия вышел. Василевский — за ним, с картой под мышкой. Дверь закрылась.

Волков остался один. На столе лежала василевская сводка по Кривому Рогу, поверх неё — карандаш, которым он поставил галочку. Он взял карандаш, повертел в пальцах. Чужой, не его, не зелёный шапошниковский. Надо вернуть.

Он подошёл к окну. Носов сгрёб последнюю гряду листьев, прислонил грабли к стене, постоял, глядя на расчищенную дорожку, и пошёл за следующей работой, какая всегда находится у человека, который не ждёт, чтобы ему её назначили.

Вдвое против восьмисот четырнадцати. Где-то в степи между Кривым Рогом и Кировоградом стоял посёлок без имени на штабной карте, и под ним лежало то, ради чего эти люди заплатят, не зная, ради чего. Они будут брать его, как брали Никополь, как брали Зелёную Балку, — за набережную, за хутор, за высоту с номером. А он один будет знать, что брали за грамм.

Он положил чужой карандаш на сводку, ровно, параллельно краю. Завтра вернёт Василевскому. А послезавтра Василевский принесёт расчёт, и в расчёте будет цифра, и цифру он подчеркнёт.

За окном начинало темнеть. Носов нашёл себе работу у поленницы.

Глава 8

Прогулка

В час дня он выходил во двор. Не каждый день — когда выпадал просвет между папками, и когда Поскрёбышев, поглядев на него, говорил: «Обед, товарищ Сталин», тем особым голосом, каким говорят не подчинённые, а люди, взявшие на себя заботу, на которую их никто не уполномочивал. В такие дни Волков надевал шинель и шёл вниз, через караул, в Тайницкий сад.

Сад в сентябре был хорош тем, что в нём никого не было. Садовники работали с утра, к полудню уходили; охрана держалась поодаль, по периметру, не на глазах — Власик научился. Оставались дорожки, голые клумбы, две старые липы у стены и вид на реку через зубцы. Волков ходил медленно, заложив руки за спину, и думал то, что не думалось за столом, потому что за столом думается решениями, а на ходу — сомнениями.

Сегодня он думал о мире.

Слово было запретное — не вслух, в голове. Год назад, в июне, Бек прислал через Берн последнее предложение: полный отвод за границы сорок первого, шесть месяцев, дипломатические отношения, торговля. Хорошие условия. Очень хорошие, если смотреть из июня сорок второго, когда фронт стоял под Воронежем и каждый день стоил эшелона крови. Волков тогда ответил отказом. И — нарочно — ответил через десять дней, чтобы отказ пришёл вместе с наступлением, чтобы Бек прочитал слово «нет» и одновременно увидел его на карте.

Он был прав тогда. Но «прав тогда» и «прав всегда» — разные вещи, и хороший хозяин время от времени достаёт старое решение из ящика и смотрит, не протухло ли.

Дорожка свернула к стене. Внизу серой полосой лежала река.

Доводы за мир раскладывались легко, они всегда раскладываются легко, на то они и доводы за. Война стоила страны. Не территории — территории возвращались, медленно, но возвращались, — а людей. Каждый день войны был сводкой, а